— Ты, я смотрю, окончательно решила, что мои родственники — это личный состав вражеской армии, а твоя квартирка — осаждённый редут? — выплюнул Дмитрий, швыряя грязную ложку в раковину так, что та подпрыгнула и звякнула о край тарелки. — У них, Лер, ремонт встал, Светка на сносях, Паша без работы третий месяц, а ты тут развела бухгалтерию, как церковная мышь над просфоркой!
— А ты, Дима, видимо, окончательно перепутал наш дом с филиалом соцзащиты для великовозрастных бездельников, — ответила Валерия, и голос её был тих, как шелест купюры, которую пересчитывают перед тем, как навсегда отдать. — Я только одного не пойму: когда ты успел превратиться из мужа в завхоза их личной богадельни? И когда моя бабушкина квартира стала проходным двором, где твоя невестка командует, будто мы здесь обслуживающий персонал при её токсикозе?
Дмитрий резко развернулся, задев локтем сушилку, и на пол с деревянным стуком посыпались прищепки.
— Лера, у тебя просто талант из всего делать драму. Родная кровь называется! Пашка мне не чужой, он брат. Ближе тебя, если хочешь знать. С детства одно одеяло на двоих, одни синяки, одни драки во дворе, пока ты свои дроби в уме перемножала.
— Вот, значит, как заговорила твоя правда? — спросила Валерия, стоя у холодильника, к которому Светлана вчера приклеила стикер «купить фенхель для Светика», загородив Лерин магнит с Анталией. — Брат — это святое, неприкасаемое, почти икона. А жена — это так, съёмная площадь, кухонный комбайн с голосовым управлением и прореха в бюджете на чужие хотелки?
— Ты не съёмная площадь, — поморщился он, отворачиваясь к окну, за которым серый мартовский снег лежал на карнизе, как старая вата из-под новогодних игрушек. — Ты просто стала невозможной. Везде тебе кажется подвох, во всём ищешь ущемления, как будто ты не в семье живёшь, а во вражеском окружении.
Валерия ничего не ответила. Она смотрела на свои руки, на которых с утра не просох лак, и думала о том, что ещё полгода назад они с Димой лепили пельмени на этой же кухне, он мазал ей нос мукой, а она смеялась и отбивалась скалкой. Теперь от той кухни осталась только планировка. Всё остальное заросло чужой речью, чужим запахом и чужой уверенностью в том, что она всем тут обязана.
История эта закрутилась не вдруг. Она начала раскручиваться с того самого дня, когда нотариус с красными от вечного недосыпа глазами передал Валерии Александровне ключи от ячейки, где лежало наследство её бабушки, Веры Семёновны. Вера Семёновна была женщиной, которую за глаза называли «железобетонной старухой». Всю блокаду она проработала в бухгалтерии эвакуированного завода, а после войны до семидесяти пяти лет сводила дебет с кредитом на каком-то номерном предприятии, где уважали молчание и ненавидели расхлябанность. Своих «похоронных» — пяти миллионов семисот тысяч рублей — она собрала по копейке, отказывая себе в новой мебели, импортном пальто и даже в лишней банке шпрот. На сберкнижке росла сумма, а в доме у Веры Семёновны пахло старыми учебниками и крепким чаем без сахара, который она заваривала по три раза, чтобы «деньги не сорили попусту».
Валерия помнила, как сидела у нотариуса и смотрела на гербовую печать, размазанную ровно настолько, чтобы вызывать сомнения в её подлинности, но при этом оставаться абсолютно законной. Она вспоминала их съёмную квартиру в хрущёвке, где по ночам гудели трубы, как киты в период миграции, а сосед снизу, глуховатый ветеран МВД, включал телевизор на такую громкость, что было слышно не только сводку новостей, но и то, как ведущая перелистывает страницы. И тогда Лера впервые за много лет позволила себе выдохнуть.
— Дима, мы можем купить своё жильё, — сказала она мужу в тот же вечер, когда он, усталый после смены в автосервисе, где он трудился механиком, отмокал в ванной. — Не клетушку в ипотеку на тридцать лет, а нормальную квартиру. На земле, с нормальным метражом. Чтобы никто над головой не топал.
Он тогда выбрался из ванной, счастливый, мокрый, пахнущий хвойным гелем, и обнял её так, что у неё хрустнули рёбра.
— Лерка, ты гений! Я всегда говорил, что математички — самые сексуальные женщины. У них всё сходится! Я поставлю в гараже стеллаж, куплю нормальный инструмент, не то что сейчас, в сырости. А у тебя будет свой кабинет. Никаких тетрадок на кухне. Мы заживём!
Он говорил искренне. Она это чувствовала. Ей было сорок девять, ему сорок пять. Три года в законном браке, и ещё два до того — в гражданском. У Валерии Александровны своих детей не случилось, о чём она иногда жалела глухо, без слёз, как жалеют об ушедшем трамвае, на который всё равно бы не успела. У Дмитрия была дочь от первого брака, которая жила с матерью в Калининграде и общалась с отцом исключительно открытками на дни рождения и редкими звонками, похожими на доклад о погоде. Поэтому Лера не чувствовала себя мачехой, а он — обременённым отцовством. Они были просто двое немолодых людей, решивших пожить для себя.
Квартиру нашли в новом пригороде, в четырёхэтажном кирпичном доме, окружённом чахлыми липами и свежевыкрашенными детскими площадками. Три комнаты, большая кухня-гостиная, две лоджии и даже гардеробная, которую Дмитрий тут же окрестил «Лерин будуар». Она настояла на том, чтобы жильё оформили целиком на неё. Деньги были бабушкины, именные, дарёные, что подтверждалось кипой справок и дарственной, которую ещё при жизни оформила Вера Семёновна, боявшаяся, что «зятек хапнет». Дима тогда не спорил. Напротив, он сказал при риелторе, хлопнув ладонью по столу:
— Пишите только на Леру. Я мужик, мне чужого не надо. Я не из тех, кто на женском горбу в рай норовит въехать. Мы семья, и точка.
Сейчас Валерия вспоминала этот его благородный жест с той особенной, ядовитой горечью, с какой рассматривают этикетку от лекарства, вызвавшего анафилактический шок. «Я не из тех, кто въезжает на чужом горбу», — повторила она про себя, глядя, как Светлана, Пашина жена, раскладывает свои кремы в их общей ванной, бесцеремонно сдвинув Лерин флакон с тоником на край, где он рисковал упасть при каждом сквозняке.
Первые два месяца после переезда были похожи на затянувшийся медовый месяц пенсионного возраста. Они клеили обои в мелкий цветочек в спальне, Дмитрий собирал кухонный гарнитур, путая шурупы и матерясь сквозь зубы, а Лера варила борщ и слушала аудиокниги, сидя на подоконнике. Она купила в магазине для дома смешной дверной коврик с надписью: «Здесь живут те, кто ещё верит в человечество», и Дмитрий, увидев его, расхохотался: «Лерка, мы и есть это самое человечество, просто пока трезвое и сытое».
Всё это закончилось в один ноябрьский вечер, когда в дверь позвонили, и на пороге возникли Павел со Светланой.
Павел был младше Дмитрия на десять лет и выглядел так, словно жизнь его уже порядком потрепала, но он всё ещё надеется отыграться. Одутловатое лицо, бегающие глаза, кожаная куртка, которую он, кажется, не снимал даже в помещении, и манера разговаривать так, будто ему все вокруг должны по гроб жизни. Светлана же была острая, тонкая, с длинным носом и прищуренными глазами, которые мгновенно обежали прихожую, задержавшись на вешалке, на люстре из ИКЕА и на Лериных сапогах из дорогой замши. В руках у неё был пакет с мандаринами, который она вручила Лере с видом дамы, жалующей прислуге барские объедки.
— Это вот тут вы теперь обитаете? — с порога прогудел Павел, усаживаясь за стол без приглашения. — Квартирка-то ничего, хоть и не центр. Ну, Димон, ты поднялся! Живи, говорят, хорошо, а кому-то и бабушки мрут как по расписанию.
— Паша, рот закрой, — беззлобно оборвал Дмитрий, но видно было, что ему скорее неловко за брата перед женой, чем обидно за её бабушку.
— А что я такого сказал? — Павел развёл руками. — Я ж без претензий. Просто везёт людям. Нам бы так. У нас в однушке, знаешь, Лер, такое ощущение, что ты живёшь внутри барабана от стиральной машинки, который кто-то забыл выключить. Там даже кошка повесилась. Ну, нет, кошка как раз жива, но она лысая и злая.
— Павел, у вас просто нет кошки, — тихо поправила его Лера, разливая чай.
— Ну и что? — хмыкнул Павел. — Была бы, повесилась бы точно. А ты чего такая серьёзная? Тебе ж не двести лет. Или в школе всех замучила контрольными, теперь дома силёнки кончились?
— Павел, — одёрнул его Дима уже строже. — Лера нам стол накрыла. Давай без твоих шуточек.
Светлана же сидела, поджав губы, и изучала сервировку. Потом, когда Лера вышла за чайником, она просочилась за ней на кухню и, оглядев столешницу из искусственного камня, заявила:
— Слушай, Лер, я смотрю, у тебя посудомойки нет? Серьёзно? Димка себе жену взял — золото, а технику купить жалеет? Как ты вообще моешь после всей этой толпы? Я бы уже сдохла.
— Руками мою, — сказала Лера, сдерживаясь. — И не жалуюсь. Мне даже нравится.
— Ну да, ну да, — протянула Света. — У всех свои развлечения. Кто-то вяжет, кто-то релаксирует над жирными тарелками. Ты вообще, говорят, математику ведёшь? Кошмар. Я в школе цифры ненавидела. Меня от них тошнило, прикинь? Буквально рвотный рефлекс.
— Сочувствую, — сухо ответила Лера. — Вам, наверное, тяжело живётся. В магазине сдачу считают — и то приступ.
Света посмотрела на неё пристально, как смотрят на внезапно залаявшую болонку, и процедила:
— Нет, мне муж считает. Паша у меня в этом деле спец. Деньги, то есть, считать.
Этот первый визит затянулся на три дня. Светлана жаловалась на аллергию, пыль в их квартире и дороговизну ремонта. Павел жаловался на страну, на начальника, на соседа-алкоголика и на «баб, которые пилят». Лера молча терпела, стирала чужие полотенца, готовила ужины на пять ртов и каждую ночь слышала сквозь стену, как Павел с кем-то громко спорит по телефону, а Светлана, растягивая слова, обсуждает по видеосвязи с подругой «убожество их ремонта и райские кущи у Димки».
После их отъезда Лера, драя раковину от чужого жира, вдруг поняла, что от квартиры остался стойкий запах — не парфюма, не еды, а какого-то нахрапистого, липкого ощущения, что здесь только что прошли люди, которые рассматривали каждый угол как потенциально свой.
Прошло две недели. В конце ноября они вернулись. На этот раз с двумя чемоданами, коробкой инструментов, пылесосом в пакете и клеткой с лысым котом, который орал так, будто в него вселился дух оперного певца, пропившего голос.
— Это ненадолго, — сказал Павел, втаскивая в прихожую лыжи, хотя снега ещё не было. — У нас там потоп. Соседи сверху залили по стояку. Всё в грибке, Светку тошнит, она же в положении. Нам бы на месяцок, пока там всё просохнет.
— Месяцок — это декабрь? — уточнила Лера, глядя, как грязные колёса чемодана оставляют полосы на её новом ламинате.
— Ну да, — Павел пожал плечами, уже не глядя на неё. — Или чуть больше. Там как управляющая компания расчешется. Ты ж не выгонишь беременную на мороз?
— А разве Света беременна? — спросила Лера, глядя, как Светлана деловито ссыпает её кроссовки с обувницы в угол, освобождая место для своих сапог на шпильке. — Вы говорили об этом как-то туманно.
— А что, я должна анализы тебе принести? — тут же встряла Света, выпрямляясь. — Или ты в консультации подрабатываешь? Тебе бумажку с печатью надо? У меня токсикоз, с утра рвёт желчью, а она допрос устраивает!
— Свет, я просто спросила, — медленно, как ученику у доски, сказала Лера. — Если тебе нужны особые условия, просто скажи. Я могу купить грелку или травяной сбор.
— Мне нужен покой, — отрезала Света, вздёргивая острый подбородок. — И отдельная комната. Я не могу спать с Пашей, пока меня мутит. Он храпит. У вас же есть гостевой диванчик в кабинете, да? Вот и чудненько. А мы пока займём вашу спальню.
— Почему это нашу? — у Леры в горле мгновенно пересохло.
— Потому что у вас там кровать большая, ортопедическая, — сказала Света как нечто само собой разумеющееся. — А мне спину ломит. Я не могу на продавленном диване. Что я, зверь какой?
— Света, подожди. Вопрос с размещением мы решим сами, — твёрдо вставила Лера.
— Вот и решите, — пожала плечами та, уже уходя в сторону спальни с пакетом, из которого торчал её банный халат. — А я пока вещи разложу. А то устала с дороги.
Дмитрий, который всё это время молча вносил коробки, виновато посмотрел на жену.
— Лер, ну правда, уступи. Ей физически тяжело. Мы же с тобой не уроды. Места много. Потерпим пару недель.
— Мы потерпим? — переспросила Лера, глядя, как Павел уже подключает свою игровую приставку к их телевизору в гостиной. — Мы уступим свою спальню? А твой брат уступил нам хоть слово?
— Ты начинаешь мелочиться, — прошептал Дима, обняв её за плечи и заглядывая в глаза. — Семья — это же не только комфорт. Иногда это просто терпение.
— Иногда, Дима, — сказала она, убирая его руку, — терпение кончается там, где начинается наглое самоуправство.
С этого дня жизнь в их трёхкомнатной квартире превратилась в коммунальный ад, замаскированный под «родственную взаимопомощь». Света вставала в полдень, занимала ванную на час, выходила оттуда распаренная, в одном полотенце, и томно просила: «Лер, сгоняй за хлебом, а? Меня от запаха борща мутит, а Паша занят». Паша действительно был занят: он смотрел футбол, лёжа на диване, кроша на пол чипсы, или пропадал в гараже Дмитрия, где методично разбирал его инструмент и забывал его собрать. В холодильнике не переводились их продукты, которые Лера покупала на свои учительские деньги, потому что Павел то «забыл кошелёк», то «не успел снять наличку». Их лысый кот по кличке Кефир драл обивку на диване, метил в углах и смотрел на Леру с таким видом, словно именно она здесь была лишней.
Валерия пыталась говорить с мужем. Разговоры эти, начинавшиеся тихо, к ночи перерастали в шипящие перебранки, заканчивающиеся одной и той же фразой Димы:
— Ты их просто не любишь, вот и всё. А они моя семья. И если ты считаешь каждую копейку и каждый метр, то кто из нас тут чужой?
— Я считаю не метры, — однажды, не выдержав, прошептала Лера, когда они в полной темноте лежали на диване в своём же кабинете, отгороженные шкафом от остального мира. — Я считаю, сколько раз меня назвали тут «нашей квартиранткой», сколько раз мне сказали, что я зажралась, сколько раз я убирала за твоим братом грязные носки, а он даже не пошевелился. Я не прислуга.
— Это просто слова, Лер. Ты за слова цепляешься, как инспектор по делам несовершеннолетних.
— Это не слова, Дима. Это система. Они заняли наш дом, нашу комнату, наше время. Твой брат сегодня спросил у меня, не собираюсь ли я продавать бабушкины серьги, чтобы «подкинуть на семейный бюджет». Какие серьги? Откуда он о них знает? Ты рассказал?
Дима промолчал.
Атмосфера накалялась. Через полтора месяца Павел заявил, что ремонт они решили отложить до лучших времён, а пока поживут здесь, потому что «Светке тут лучше, воздух чище, отёки спали, да и на аренде экономим». Света перестала даже делать вид, что они собираются съезжать. Она развесила на балконе свои кружевные трусы, заняла полку в ванной под свои маски для волос и завела привычку поправлять Леру на кухне.
— Лер, ты пересаливаешь суп. У меня от солёного давление скачет. И молока купи соевое, от обычного у Паши изжога. Ты за собой не следишь, конечно, но мы-то люди чувствительные.
— Света, если тебе не нравится, как я готовлю, может, приготовишь сама? — не выдержала Лера, вытирая руки о фартук. — Продукты в холодильнике, плита в свободном доступе.
— Ой, да я бы с радостью! — оживилась Света, не двигаясь с места. — Только у меня токсикоз, нагибаться нельзя. Да и готовить на такую ораву — это ж руки отвалятся. Мне в моём положении вредно нервничать. Давай ты как-нибудь без геройства обойдёшься, а?
Терпение Валерии лопнуло в конце февраля, когда она вернулась из школы раньше обычного. Ключи провернулись в замке с каким-то особенно трудным скрипом, и, войдя в квартиру, она услышала из спальни голоса. Точнее, голос Светланы и какой-то женский смех. Дверь в её спальню была приоткрыта. Лера заглянула. На её кровати, поверх её пледа, сидела Света со своей матерью, полной женщиной в леопардовой кофте, и они пили чай, используя бабушкин фарфоровый сервиз, который Лера берегла для особых случаев.
— Ой, Лерочка, знакомься, это моя мама, Инга Борисовна, — защебетала Света, не делая попытки встать. — Мама, это Лера, наша хозяйка. Она немножко нервная, но в целом ничего.
— Очень приятно, — улыбнулась Инга Борисовна, окидывая Леру взглядом. — А я вот приехала Светику помочь, а то у вас тут, я смотрю, с бытом прям беда. Ни пирожков, ни котлеток. Беременная женщина должна хорошо кушать, а не то, что вы там из школьной столовой таскаете.
— Во-первых, здравствуйте, — сказала Лера ледяным голосом. — Во-вторых, в моём доме о моём быте судачат только после того, как снимут обувь в прихожей. И в-третьих, Светлана, вы не говорили, что у нас будут гости.
— А что, мне уже и разрешения спрашивать? — вспыхнула Инга Борисовна. — Это мой ребёнок, я к ней приехала! И мы тут, между прочим, тоже не чужие. Дмитрий Павлович знает. Он нам и предложил пока пожить, раз уж у вас такая квартира, а у них ремонт.
— Что?! — выдохнула Лера. — Дмитрий? Предложил?
— Ну а кто ж ещё? Он мужчина в доме, — безапелляционно заявила Инга Борисовна. — А ты чего стоишь, как неродная? Принеси нам варенья, я в шкафчике видела вишнёвое. И чайник свежий поставь, будь добра.
Это было последней каплей. Валерия не помнила, как вышла из спальни, как дрожащими пальцами набрала Дмитрия. Он не отвечал. Тогда она просто села в прихожей на пуфик и закрыла лицо руками. Ей нужно было не просто решение. Ей нужно было оружие.
Утром следующего дня Лера уже сидела в кабинете своей старой знакомой, юриста Ирины Марковны, дамы с орлиным носом и манерами отставного прокурора. Ирина Марковна слушала её молча, изредка кивая.
— Ситуация, Лерочка, как под копирку, — вздохнула она, когда Валерия замолчала. — Муж пустил родственников без твоего согласия. Квартира твоя, куплена на личные средства, полученные по безвозмездной сделке. Совместно нажитым имуществом не является. Ты имеешь полное право выселить любого незваного гостя. Даже мужа, если дойдёт до крайностей.
— А если они скажут, что им некуда идти? — тихо спросила Лера.
— Закон, милая, не благотворительный фонд. У них есть своё жильё. Иди, пиши им требование освободить помещение в течение трёх дней. Заверим у нотариуса, вручим под роспись или с видеофиксацией. Откажутся — пиши заявление участковому. Это самоуправство и нарушение твоих прав. Не дрейфь. И не вздумай жалеть тех, кто твою жалость воспринимает как слабость.
Разговор этот стал для Леры той самой костоправной вправкой мозгов, после которой больно, но наступает ясность. Она ехала домой в маршрутке, глядя на серые сугробы вдоль трассы, и в голове её больше не было сумбура. Только план. Чёткий, как аксиома.
Вечером, когда вся «семья» собралась на кухне, чтобы поужинать курицей, которую Лера, кстати, не готовила (Света заказала доставку), она вошла и положила на стол папку.
— Внимание всем. Я хочу кое-что прояснить. Эта квартира, — она обвела взглядом помещение, — куплена на средства, полученные мной по наследству. Она является моим личным имуществом. Вот документы, выписка из ЕГРН, договор купли-продажи. Здесь нигде нет фамилии Дмитрия как собственника. И уж тем более ваших, Павел, и ваших, Светлана.
— О, началось! — закатил глаза Павел, отодвигая тарелку. — Сейчас лекцию прочитает. Про права человека.
— Именно, — кивнула Лера. — Про права. Я не давала согласия на ваше вселение. Вы находитесь здесь незаконно. Поэтому завтра утром я передаю вам официальное требование покинуть мою квартиру. У вас есть три дня, чтобы собрать вещи, кота, лыжи и вашу гостью, — она посмотрела на Ингу Борисовну, — и съехать. Если через трое суток вы всё ещё будете здесь, я вызываю полицию.
Повисла тишина. Такая, что было слышно, как на батарее шипит воздух.
— Ты с ума сошла, — прошептала Света, и лицо её вытянулось. — Ты выгоняешь беременную? Зимой? На мороз?
— На улице плюс один, — спокойно ответила Лера. — До вашей квартиры, где, кстати, ремонт так и не начинался, а просто висит долг за коммуналку, ехать сорок минут на такси. Деньги на такси я вам дам.
— Дима! — взревел Павел, вскакивая. — Ты слышишь, что твоя мымра несёт? Ты будешь сидеть и молчать? Она же нас на улицу вышвыривает, как котят!
Дима сидел белый, как наволочка. Он смотрел на папку с документами, и кадык у него ходил ходуном.
— Лера, это как-то слишком, — выдавил он. — Мы же можем решить по-человечески. Пусть поживут до лета.
— Я уже решила по-человечески, — отрезала Лера. — Слишком по-человечески. Я четыре месяца была для них кухаркой, уборщицей и спонсором. Я отдала им нашу спальню. Наш кабинет. Наш покой. Всё, Дмитрий, поезд ушёл. Или ты со мной, или ты ищешь себе квартиру. Без меня.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Света, кидаясь к столу. — Это какая-то бумажка, я таких могу десять штук нарисовать! Ты нас запугать хочешь! Может, ты вообще подделала всё, а мы тут живём на птичьих правах!
— Света, отойдите от стола, — спокойно сказала Лера.
Но та уже схватила папку, собираясь её швырнуть на пол. Вот тут Лера и перехватила её за запястье. Пальцы у Светы были ледяные и костлявые.
— Отпусти, дура! — заорала Света. — Паша, она меня трогает!
Павел дёрнулся вперёд, но дорогу ему заступил Дима.
— Паша, стоять. Не лезь к ней.
— Ты что, её защищаешь?! — зарычал Павел, брызгая слюной. — Да кто она такая вообще? Бесплодная училка, которая захапала наследство и радуется, что может нас унижать!
— Она моя жена, — сказал Дима. И в его голосе впервые не было вины. Только страх и какая-то запоздалая, нелепая решимость. — Я сказал: не лезь.
Павел отшатнулся, с грохотом уронив стул. Света вырвала руку, швырнула папку на пол, и бумаги разлетелись по кухне.
— Катитесь вы все к чёрту! — завизжала она, заливаясь слезами. — Мы уедем! Но ты, Лера, запомни: останешься одна в своих хоромах, как крыса в банке, и будешь выть на луну от одиночества! С такими бабами, как ты, только так и бывает!
— Если одиночество — это отсутствие в моём холодильнике чужой еды, а в моей спальне — чужой матери, то я его только приветствую, — ответила Лера, наклоняясь за документами.
Дальше всё пошло быстро. Света рыдала, кидая в чемодан свои бесконечные баночки. Павел, матерясь, таскал коробки, а его тёща, Инга Борисовна, шипела про «бессовестную бабу, которой место в аду». Вся эта суматоха походила на эвакуацию с тонущего корабля, где пассажиры бранят капитана за то, что он не захотел тонуть вместе с ними.
Зоя, соседка с первого этажа, встретила Леру вечером у лифта.
— Чего это у вас? Переезд?
— Генеральная уборка, Зоя Пална, — сказала Лера. — Мусор выносим.
— Ой, а я смотрю, мусора-то много, — вздохнула соседка. — И всё такой громкий. Ну, дай бог, не последний.
Когда за Павлом, Светой и Ингой Борисовной наконец захлопнулась дверь лифта, а Кефир в последний раз взвыл из переноски, в квартире остался только запах чужих духов, валерьянки и пролитого Павлом клея, которым он пытался починить отломанную ручку шкафа. Дима стоял посреди коридора, прислонившись к косяку.
— Лер, я не знал, что всё так далеко зайдёт, — сказал он.
— Ты не хотел знать, — сказала она, устало опускаясь на пуфик. — Ты думал, что родственная любовь — это когда ты закрываешь глаза, а я терплю. Так не работает. У всего есть цена. Ты заплатил за любовь брата нашими с тобой отношениями.
— Ты меня выгоняешь тоже? — спросил он, не глядя на неё.
— Я не выгоняю. Но я подам на развод. Жить с человеком, который ставит мои интересы ниже своих родственных обязательств, я больше не могу. Это не семья, Дима. Это иерархия, где я оказалась на последнем месте.
Он ушёл через два дня. Снял квартиру в том же районе, говорил, что будет ждать. Присылал сообщения с вопросами, скучает ли она. Лера не отвечала, потому что не знала, что сказать. Правда была в том, что она скучала. Но не по скандалам, не по его брату и не по унижению. Она скучала по тому мужчине, который когда-то обещал построить стеллаж в гараже и смеялся с ней над ковриком.
Развод прошёл тихо. В загсе они сидели на расстоянии метра друг от друга, и когда служащая спросила, нет ли возможности примирения, Лера просто покачала головой. Дима ничего не сказал. После он догнал её на улице, протянул ей смешной магнит на холодильник — сову в очках.
— Я нашёл это в кармане куртки. Ты мне дарила, помнишь? Сказала, что я на неё похож, когда умничаю. Не выбрасывай. Оставь.
Лера взяла магнит. Он был облупленный, но сова всё так же таращила круглые глаза.
— Прощай, Дима, — сказала она и быстро пошла к остановке.
Вернувшись домой, она первым делом сняла с двери дурацкий коврик «Здесь живут те, кто ещё верит в человечество» и выкинула его в мусоропровод. Потом долго мыла пол, окна, перестирала шторы. Когда физическая усталость пересилила душевную, она села на балконе с кружкой чая. Впервые за долгое время в квартире было абсолютно тихо.
Летом она купила в строительном маленькую банку краски, выкрасила стены в прихожей в спокойный фисташковый цвет, повесила новую полку. Завела рыжего кота из приюта, старого, с рваным ухом и привычкой спать на её конспектах. Назвала его Прохором. Прохор оказался мужиком с характером: он не лез на стол, не драл обои и смотрел на гостей так, словно принимал экзамен.
— Ну что, Прохор, — говорила Лера, наливая себе чай, — будем жить как люди? Без этих их вечных «а можно мы у тебя перекантуемся»?
Кот щурился и мурчал.
Зоя Пална иногда заходила на чай, жаловалась на давление, на внуков и на то, что «мужики нынче пошли сплошь с прицепами из родни». Лера слушала и улыбалась.
Однажды, в середине августа, раздался звонок. Номер был незнакомый. Она сняла трубку.
— Алло? — раздался заплаканный голос Светланы. — Лер, привет. Не бросай трубку. Я просто спросить. Ты не знаешь, Пашка тебе не звонил? Ушёл из дома и трубку не берёт. Денег нет, мама в больнице, ремонт стоит… Может, у тебя займёт? Ты ж всё равно одна в трёхкомнатной, куда тебе столько…
Валерия молча нажала «отбой» и занесла номер в чёрный список. Потом подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы и сказала своему отражению:
— А ведь предупреждала же меня баба Вера: «Лерочка, не пускай в дом тех, кто приходит с чемоданом и остаётся с правами». И ведь как в воду глядела.
Прохор тёрся о ноги. Вечерний свет наполнял квартиру уютной прозрачностью. Никто не требовал ужина, не переставлял её чашки и не обсуждал её характер. Жизнь наконец-то стала принадлежать ей.
Конец.