Я набирала номер сантехника, а попала на мужчину, который тоже не спал по ночам. Мы разговаривали три месяца, прежде чем я поняла: этот человек знает обо мне больше, чем бывший муж смог узнать за пятнадцать лет.
Всё началось с протекающего крана.
Нет, вру.
Всё началось с того, что Генка ушел.
Собрал чемодан, сказал прости, так будет лучше для всех и закрыл за собой дверь. Тихо закрыл, аккуратно. Даже не хлопнул. Вот это меня добило больше всего. Хлопнул бы, я бы разозлилась, швырнула бы ему вслед тапок, прокричала бы что-нибудь обидное. А он закрыл дверь так, будто выходил за хлебом.
Будто пятнадцать лет можно просто прикрыть, как дверцу шкафа.
Кран потек через неделю.
Символично, правда?
Муж ушёл, и дом начал разваливаться. Сначала кран на кухне. Потом розетка в коридоре заискрила. Потом батарея в спальне загудела так, будто внутри поселился рассерженный шмель.
Я сидела на полу посреди кухни, слушала капли и думала: вот она, моя новая жизнь. Капля за каплей. В пустую раковину.
Номер сантехника мне дала соседка Валентина Петровна. Написала на салфетке, потому что Валентина Петровна принадлежит к тому поколению, которое не доверяет мессенджерам. Написала мелким почерком, со старательными кружочками вместо нулей.
Я набрала вечером. Было около девяти. За окном мелкий октябрьский дождь, на столе остывший чай, в раковине кап-кап-кап. Гудок. Второй. Третий.
– Алло?
Голос мужской, немного хриплый. Уставший, но не грубый.
– Здравствуйте. Вы Николай? Мне нужен сантехник. Кран течёт, я сама не справляюсь.
Пауза. Долгая.
– Я Николай. Но не сантехник. Хотя кран, наверное, починить смогу. Вы номером ошиблись.
Нормальный человек извинился бы и положил трубку. Я собиралась так и сделать. Честное слово. Уже открыла рот, чтобы сказать простите за беспокойство, но вместо этого почему-то сказала:
– Ну вот. Даже позвонить правильно не могу. Неделю назад муж ушел, а теперь ещё и кран.
Зачем я это сказала незнакомому человеку?
Не знаю.
Может, потому что он был незнакомый.
С подругами надо держать лицо. С мамой нельзя, потому что она начнет плакать. С коллегами тем более.
А этот голос в трубке, он был ничей. Как скамейка в парке, на которую можно сесть и выдохнуть.
Он помолчал. Потом сказал:
– У меня жена ушла четыре месяца назад. Кран пока держится. Зато стиральная машина сломалась, и я три недели ношу рубашки в прачечную. Не могу заставить себя починить машину или мастера вызвать. Тяжело как-то. Сам не понимаю почему.
Я засмеялась. Первый раз за десять дней.
– Мы оба жалкие, – сказала я.
– Абсолютно, – согласился он.
Так мы проговорили сорок минут. Я даже не заметила, как чай окончательно остыл. Он рассказал, что жена ушла к его коллеге, и теперь на работе все смотрят на него с таким сочувствием, что хочется повесить на лоб табличку “Я в порядке, прекратите”.
Я рассказала, что Генка ушел просто потому, что разлюбил, не к кому-то, а просто так. Причем без скандала, без какой-то особой причины. Это было хуже всего. Когда есть причина, можно злиться. Когда причины нет, злишься на себя.
Перед тем как положить трубку, он сказал:
– Послушайте. Я, конечно, не сантехник. Но если вам нужно будет кому-нибудь позвонить вечером и пожаловаться на жизнь, этот номер работает.
– Вы серьёзно?
– Мне всё равно не с кем разговаривать после девяти. Собака не считается, она засыпает в половину десятого.
Я записала его имя. Николай. И номер я уже знала наизусть. Неправильный номер, который оказался правильным.
Позвонила через три дня. Придумала себе, что просто проверю, починил ли он стиральную машину. Как будто меня это касалось. Он не починил.
– Мастер сказал, нужна новая помпа. Я не знал, что у стиральных машин есть помпы. Я вообще не знал, что стиральные машины настолько сложные. Пятнадцать лет жил рядом с этой штукой и не подозревал, что внутри целый космос.
– Мой муж тоже не подозревал, что внутри нашего брака целый космос. А потом обнаружил, что там вакуум.
– Жестко.
– Я тренируюсь.
Мы снова проговорили час. В этот раз я узнала, что ему пятьдесят три, что он инженер, что у него взрослый сын, который живёт в другом городе и звонит по воскресеньям ровно на семь минут. Что он любит варить борщ, но ненавидит мыть свёклу, потому что руки потом розовые два дня.
Я рассказала, что мне сорок девять, что я работаю в библиотеке, что дочь учится в Питере и присылает фотографии еды чаще, чем звонит. Что я умею чинить розетки, но боюсь пауков. Что после ухода Генки места на нашей кровати стало слишком много. Зато можно ложиться по диагонали. Это единственный плюс.
Третий звонок случился через два дня. Четвертый на следующий вечер. К концу второй недели мы разговаривали каждый день.
Подруга Ленка, узнав об этом, сделала круглые глаза.
– Катя, ты что, роман крутишь по телефону? Как в девяностых?
– Никакой не роман. Мы просто разговариваем.
– Каждый день? По часу? Катя, детка, это роман.
– Лен, мы даже фотографиями не обменялись. Я не знаю, как он выглядит. Он не знает, как выгляжу я. Это не роман. Это... терапия.
Ленка посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который уверен, что не промок, стоя под ливнем.
Но я говорила правду.
Между нами не было ничего романтического. Не было заигрываний, намёков, томных пауз. Было другое. Было ощущение, что можно говорить всё. Вообще всё. Без фильтра, без позы, без страха показаться глупой или слабой.
Я рассказала ему то, чего не говорила никому. Что в последние два года брака засыпала, отвернувшись к стене, и считала трещины на обоях. Что когда Генка сказал “прости”, я почувствовала не только боль, но и облегчение. И что этот факт меня испугал.
Он рассказал мне, что плакал один раз. Не когда жена ушла. А когда через месяц после ее ухода зашёл в магазин и машинально положил в корзину её йогурт. Греческий, натуральный, без добавок. Стоял у кассы и понял, что покупать его больше некому.
– Я поставил его обратно на полку. И заплакал прямо в магазине. Кассирша дала мне салфетку и не задала ни одного вопроса. Хорошая женщина.
– Ты заплакал из-за йогурта.
– Из-за привычки. Привычка, она живёт дольше, чем любовь. Любовь уходит, а рука всё тянется к полке.
Мы замолчали. Бывают паузы, которые неловкие. А бывают такие, в которых тепло, как под одеялом зимним утром. И эта пауза была именно такой.
К ноябрю я знала о Николае больше, чем о собственном муже.
Знала, что он боится высоты, но каждый год лезет на крышу чистить водосток, потому что принцип. Что в детстве мечтал стать капитаном дальнего плавания, а стал инженером, потому что мать сказала на корабле кормят плохо. Что у него на левой руке шрам от утюга. Читает перед сном, но засыпает всегда на третьей странице, и закладка в его книге не двигается неделями.
Он знал обо мне вещи, которые я сама про себя забыла. Что я мечтала рисовать. Что я как-то, в двадцать лет, послала свои акварели на конкурс и получила третье место, и это был последний раз, когда я чувствовала, что делаю что-то своё, а не чужое.
– Почему бросила?
– Жизнь. Работа, ребёнок, быт. Кисточки высохли.
– Купи новые.
Так просто. Купи новые. Два слова. Генка бы сказал: “Ну ты же понимаешь, что с этого не заработаешь”.
Мама бы сказала: “В твоем возрасте уже поздно”.
Ленка бы сказала: “Давай лучше на йогу запишемся”.
А он сказал: “Купи новые”
И я в субботу зашла в магазин для художников.
В декабре случилось странное.
Я поймала себя на том, что готовлюсь к нашим вечерним разговорам. Заваривала хороший чай, а не пакетик. Садилась в кресло, укрывалась пледом. Включала маленькую лампу. Создавала уют для телефонного разговора. Как будто он мог это видеть.
Как-то он позвонил на двадцать минут позже обычного. Я поймала себя на том, что нервничаю. Как в молодости, когда ждёшь звонка и каждые тридцать секунд проверяешь, работает ли телефон.
– Извини, задержался. Пёс не хотел возвращаться с прогулки. Нашёл палку и решил, что это любовь всей его жизни.
– Собаки мудрее нас. Они точно знают, что любят.
– Кать, а ты скучала? Вот эти двадцать минут?
Я могла соврать. Сказать нет, просто телевизор надоел. Но мы договорились не врать друг другу. Это было наше единственное правило.
– Да. Скучала.
Он помолчал.
– Я тоже по тебе скучаю. Каждый день, до девяти вечера. А потом перестаю, потому что ты звонишь.
Новый год я встречала одна. Дочь в Питере, у подруг семьи, Генка где-то в своей новой жизни. Я сварила глинтвейн, села у окна. Фейерверки за стеклом. Тихо. В полночь телефон зазвонил.
– С Новым годом, Катя.
– С Новым годом, Коля.
– Знаешь, я подумал. Мы разговариваем три месяца. Я знаю, что ты боишься пауков и любишь запах апельсиновых корок. Знаю, что у тебя на подоконнике фиалка, которую ты зовешь Нюрой. Знаю, что ты смеёшься сначала тихо, а потом громко, как будто разрешаешь себе. Я знаю о тебе столько, сколько не знал о жене за двадцать лет жизни. Но я не знаю, какого цвета у тебя глаза.
У меня перехватило дыхание. За окном бахнул салют, и стёкла мелко задрожали.
– Карие.
– Красивые наверняка.
– Обычные.
– Не бывает обычных карих глаз. Бывают карие, в которых видно всё.
Мы снова замолчали. Фейерверки стихли. Где-то внизу соседи хохотали и чокались на балконе.
– Коль.
– Да?
– Может, хватит уже разговаривать по телефону?
Долгая пауза. У меня вспотели ладони, и я чуть не выронила трубку.
Боже, мне сорок девять лет, и у меня потеют ладони от телефонного разговора. Как в восьмом классе.
– Ты предлагаешь встретиться?
– Я предлагаю встретиться.
– А вдруг я тебе не понравлюсь? Я лысею, Кать. Активно.
– А у меня морщины вокруг глаз и лишних пять кило. Мы квиты.
Он засмеялся. Я уже знала этот смех наизусть. Сначала тихий, через нос, потом открытый, от живота.
– Кафе на Лесной знаешь? Там где блинчики с творогом.
– Знаю.
– Завтра, в два? Первое января, людей будет мало. Если я тебе не понравлюсь, легко сбежать.
– Если ты мне не понравишься, я позвоню тебе вечером и скажу об этом.
– Это самое романтичное, что мне говорили за последний год.
Я положила трубку. Посмотрела на фиалку на подоконнике. Нюра стояла, расправив листья, как будто тоже прислушивалась.
– Ну что, Нюр, – сказала я. – Кажется, завтра у нас свидание.
Нюра промолчала. Но, мне показалось, одобрительно.
Я легла спать и впервые за долгое время не отвернулась к стене. Лежала на спине, смотрела в потолок и улыбалась.
Кран на кухне давно не капал. Его починил настоящий сантехник, которого прислала Валентина Петровна.
Но я была благодарна той первой салфетке. И кривому нулю, который оказался шестеркой. Или шестерке, которая оказалась нулём. Не важно.
Важно, что иногда ошибаешься номером и попадаешь именно туда, куда нужно.
Просто не туда, куда собирался.