Глава 2
Судьбоносная встреча
Нелли Аркадьевна и её наблюдения
За обедом Нелли Аркадьевна смотрела на Галину с птичьим любопытством.
– Вы сегодня другая.
– В каком смысле?
– Щёки порозовели. Глаза блестят. Либо влюбились, либо поссорились. А поскольку ссориться тут не с кем, кроме медсестры Тамары, которая уколы ставит как шилом, то...
Раиса хихикнула, прикрыв рот ладонью.
– Нелли Аркадьевна, вы прямо детектив.
– Я тридцать лет в школе проработала. Учительницу не обманешь.
Галина улыбнулась, но ничего не сказала. Она не знала, как назвать то, что с ней происходило. Встреча с человеком, которого считала потерянным навсегда. Это радость? Боль? Растерянность?
Всё вместе, наверное.
После обеда она пошла на процедуры. Ванны с хвойным экстрактом. Лежала в тёплой зеленоватой воде и думала о Лёшке Дорохове. О том, как он сидел на скамейке, чуть ссутулившись, и крутил в пальцах сухую веточку. О том, как его голос изменился: стал ниже, глуше, с лёгкой хрипотцой, которой раньше не было.
Вода пахла хвоей и чем-то химическим. За стеной гудели трубы. Галина закрыла глаза и вдруг вспомнила, как Лёшка однажды привёл её в ботанический сад, зимой, когда там никого не было, и они целовались у замёрзшего фонтана, а от их дыхания шёл пар.
Она открыла глаза. Лампа дневного света гудит.
Пятьдесят семь лет, санаторий «Сосновый бор», хвойная ванна. А сердце колотится так, будто ей снова двадцать три.
Второй разговор
Вечером они снова встретились на аллее. Не договаривались. Просто оба пришли.
Солнце садилось за сосны, и тени от стволов ложились на дорожку длинными полосами. Пахло смолой и прелыми листьями.
– Расскажи про свою жизнь, – попросил Алексей.
– Зачем?
– Потому что я тридцать лет не знал, как ты жила.
И Галина рассказала. Не всё, конечно. Но многое. Про Виктора, который был хорошим человеком, надёжным, как старый чемодан: не красивый, но выдержит всё. Про Настю, которая выросла в упрямую, независимую женщину и уехала в Петербург. Про работу в лаборатории, которую она любила, потому что колбы и реактивы не обманывают. Про четыре года одиночества, когда квартира стала слишком большой для одного человека.
– А ты? – спросила она. – Расскажи подробнее. Не список событий, а по-настоящему.
Алексей помолчал. Достал из кармана куртки пачку мятных леденцов, предложил ей. Галина взяла один. Мятный вкус заполнил рот, острый и свежий.
– По-настоящему, говоришь, – он развернул леденец себе. – По-настоящему было тяжело. Первые годы я злился. На отца, на тех людей в штатском, на себя. Потом злость прошла, осталась пустота. Я работал много. Это спасало. Устроился на завод в Новосибирске, потом в контору, потом ещё куда-то. Всё смешалось.
– А жена?
Он вздохнул.
– Первая, Светлана, была хорошая. Просто мы были чужие. Как два человека, живущие в одной квартире, но в разных мирах. Разошлись через шесть лет. Без скандалов, без суда. Просто сели и сказали друг другу: «Не получается». Вторая, Ирина... с ней было по-другому. Мы прожили двенадцать лет. Она… В общем, нет ее. Долго лечилась, в больницах лежала. но увы…
Галина коснулась его руки. Машинально, не думая. Его пальцы были холодными.
– Извини.
– Ничего. Давно уже. Шесть лет. Катя, дочь, живёт в Екатеринбурге. Звонит по воскресеньям. Приезжает на Новый год.
Они сидели и молчали, и молчание это не было тяжёлым. Оно было как старое одеяло: потёртое, но тёплое.
Фотография
На третий день Алексей пришёл на завтрак в столовую. До этого он, видимо, ел в номере. Сел за соседний столик.
Нелли Аркадьевна подняла бровь, но промолчала. Раиса посмотрела на Галину с такой откровенной радостью, что та покраснела.
– Это знакомый, – сказала Галина.
– Конечно, знакомый, – Раиса подмигнула. – Все мы тут знакомые.
После завтрака они с Алексеем пошли гулять к озеру. Небольшое, заросшее по берегам камышом, с деревянными мостками, которые поскрипывали под ногами. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались сосны, перевёрнутые вниз головой.
Алексей достал из внутреннего кармана бумажник. Раскрыл. И протянул Галине маленькую, потрёпанную фотографию.
На ней была она. Двадцатитрёхлетняя, с длинной косой, в светлом свитере, смеющаяся. Фон размытый, но Галина узнала: столовая института, второй этаж, угловой столик у окна.
– Ты... носил это с собой?
– Всегда. Даже когда был женат. Не потому, что не любил Свету или Иру. А потому что это, он показал на фотографию, было напоминание о том, что я когда-то был другим человеком. Свободным. Счастливым. Бестолковым.
Галина держала фотографию обеими руками, чтобы те не дрожали. Смотрела на своё молодое лицо и не узнавала себя. Не внешне, нет. Выражение глаз. Такой беспечной, абсолютной радости в них она не видела давно.
– Можно я заберу? – спросила она.
– Нет, – Алексей мягко забрал фотографию. – Это мой якорь. Без неё я бы, наверное, совсем потерялся.
То, что не давало покоя
Ночью Галина лежала без сна и слушала, как за окном шумят сосны. Ветер усилился, и ветки скреблись по стеклу, как будто просились внутрь.
Её мучил один вопрос. Простой, но от этого не менее болезненный.
Если Лёшка знал, что она вышла замуж, значит, он наводил справки. Значит, следил за её жизнью. Пусть издалека, пусть через общих знакомых или ещё как-то. И при этом молчал. Тридцать лет.
А когда Виктора не стало? Четыре года назад. За четыре года можно было найти. Написать. Позвонить. Приехать. Что угодно.
Но он не сделал этого.
И вот они оказались в одном санатории. Случайность? Галина не верила в случайности. Не в таком масштабе.
Она перевернулась на другой бок. Подушка была тёплой и влажной. За стеной кто-то тихо кашлял.
«А может, он приехал сюда специально?» Мысль мелькнула и осталась. Засела, как заноза.
Прогулка в лес
На четвёртый день Алексей предложил прогуляться по лесной тропе, которая шла от санатория к старой мельнице.
– Далеко? – спросила Галина.
– Километра три. Дорога хорошая, утоптанная.
Они шли по тропинке между соснами. Земля была мягкой от опавших иголок, и шаги тонули в этом рыжем ковре. Галина чувствовала запах грибов, земли и чего-то ещё, влажного и живого, что бывает только в осеннем лесу.
Алексей шёл чуть впереди. Она смотрела на его спину, на то, как он слегка прихрамывает на правую ногу.
– Колено? – спросила она.
– Колено. Мениск. Пятнадцать лет назад неудачно поскользнулся на льду. Операцию сделали, но до конца не восстановилось.
Она кивнула, хотя он не мог этого видеть.
– Лёш.
– Да?
– Почему ты здесь?
Он остановился. Обернулся. Солнечный свет пробивался сквозь хвою и ложился на его лицо пятнами, как камуфляж.
– Путёвку купил.
– Я не об этом.
Он посмотрел ей в глаза. Долго. Потом отвёл взгляд и прислонился к стволу сосны.
– Катя нашла твоё имя в моих бумагах. Давно, ещё когда Ира была жива. Спросила: «Папа, кто такая Галина Колесникова?» Я рассказал. Не всё, но достаточно. А после ухода Иры Катя начала настаивать. Говорила: «Папа, ты должен её найти. Ты не можешь всю жизнь носить чужую фотографию в бумажнике и делать вид, что это ничего не значит».
– Умная у тебя дочь.
– В мать пошла, – он улыбнулся. Первый раз за все дни, по-настоящему, открыто, и Галина увидела в этой улыбке того Лёшку, которого знала. Мальчишку с разбитым велосипедом и шрамом на щеке.
– Я нашёл тебя через соцсети. Настю, точнее. У неё в профиле фотография с тобой. Подпись: «Мамочке 57». Дальше было несложно. Узнал про санаторий через... ну, неважно через кого.
– То есть ты приехал сюда ради меня.
Он не ответил. Но ответ и не требовался.
Мельница
Старая мельница оказалась живописной развалиной. Каменные стены, поросшие мхом. Полуразрушенное колесо, застывшее в ручье, который давно обмелел и превратился в тонкий ручеёк. Рядом стоял деревянный стол и две лавки. Кто-то заботливо сколотил их из свежих досок.
Они сели друг напротив друга. Алексей достал из рюкзака термос и два пластиковых стаканчика.
– Чай с чабрецом. Сам собирал летом.
Он налил. Пар поднялся вверх и тут же растворился в прохладном воздухе. Галина обхватила стаканчик обеими ладонями. Тепло.
– Лёш, я должна тебе кое-что сказать.
– Слушаю.
– Я жалею.
Он поднял брови.
– О чём?
– О том, что перестала искать. Тогда, в девяностом. Твоя мать сказала «не звоните», и я послушалась. Не пошла в милицию, не написала заявление, не стала копать. Просто... сдалась.
– Галь, тебе было двадцать три. Шёл девяностый год. Страна разваливалась. Ты не могла...
– Могла. Я могла хотя бы попытаться. Но мне было страшно. И удобно поверить, что ты просто ушёл. Что бросил. Так было проще, понимаешь? Проще злиться, чем бояться.
Она сказала это и почувствовала, как что-то отпускает внутри. Как будто тридцать лет держала в кулаке камень и наконец разжала пальцы.
Алексей протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.
– Я не виню тебя. Ни секунды. Никогда не винил.
– А я виню. И себя, и время, и этих людей в штатском, которых даже по имени не знаю.
Он сжал её руку. Пальцы у него были тёплые от стаканчика с чаем. Мозолистые. Живые.
Далее глава 3: