— Перепишем трёшку на Игоря, поживём пока у мамы. Я уже всё решил.
Вилка Лены замерла над тарелкой. Котлета остыла, паром её больше не вело. Кирилл говорил это, не отрываясь от телефона, будто сообщал, что завтра дождь.
— Что мы перепишем?
— Квартиру твою. На брата моего. Ему московская прописка нужна для работы, а у нас лишняя площадь простаивает. — Он наконец поднял глаза. — Чего ты так смотришь? Дело житейское.
Лена положила вилку. Аккуратно, на край тарелки.
— Трёшку моего отца.
— Нашу трёшку, — поправил Кирилл и снова уткнулся в экран.
Эта квартира досталась Лене от отца. Семьдесят восемь метров, кирпичный дом, четвёртый этаж, окна во двор. Отец — хирург, оперировал до семидесяти, копил всю жизнь, взял эту трёшку, когда Лене было двадцать. Завещал ей одной. Умер три года назад, за полгода до её свадьбы. Он Кирилла видел дважды и оба раза молчал за столом дольше обычного.
— Кир, эта квартира моя. Папина. Я в ней прописана, я её собственник.
— Ой, давай без этого. — Он отодвинул тарелку. — Мы муж и жена. Какое «моё-твоё». Игорю нужнее. Он семью тянет, ему тут реально прописка решает вопрос с местом. А мы у мамы поживём, она одна в двушке, скучает. Год-два, потом разберёмся.
— Год-два.
— Лен, ну что ты заладила, как попугай.
Она встала. Собрала тарелки. Открыла кран.
В трубке у него что-то звякнуло — пришло сообщение. Кирилл глянул, хмыкнул, ушёл в комнату. Лена смотрела на воду, бьющую в дно кастрюли, и считала до десяти.
Свадьбу они играли скромно, на её деньги. Кольца — её. Поездку в Сочи — её, с премии, которую отец оставил на книжке. Кирилл тогда говорил, что временно без работы, «ищет себя в нормальной сфере, не в этой потогонке». Сферу он искал второй год. Сейчас числился где-то менеджером, приносил тысяч шестьдесят, из которых тридцать уходили его маме «на лекарства».
Лена закрыла кран. Вытерла руки. И пошла в комнату — не ругаться. Посмотреть, во что она вляпалась.
Кирилл стоял у балкона, телефон у уха, спиной к двери. Громкая связь была включена — он всегда так разговаривал с матерью, руки занимал, ходил по комнате. Из динамика лился елейный, тягучий голос Тамары Степановны.
— …ну а чего тянуть-то, Кирюш. Баба она и есть баба, поломается да согласится. Куда денется. Распишемся у нотариуса, дарственную на Игорёшу — и всё, дело сделано.
— Мам, она упёрлась. Говорит, отцовское.
— Да плевать, что отцовское! Вы расписаны? Расписаны. Значит, общее. Я юриста знакомого спрошу, он мне говорил — можно доказать вклад в ремонт. Мы ж ей плитку в ванной меняли в позапрошлом году? Меняли. Вот и вложились. Додавим, не переживай.
Лена стояла в дверях. Кирилл её не видел.
— А если она в отказ?
— А ты ей про отца напомни. Скажи, отец бы тебя не поддержал в этой жадности. Он же человек был приличный, хирург, а ты вон удавиться готова за квадратные метры. Дави на это, Кирюш. На совесть дави.
Лена прислонилась к косяку.
Плитку в ванной они «меняли» — это правда. Тамара Степановна привезла два ведра клея, которые остались от ремонта у Игоря, и ушла. Плитку клал мастер. Чеки лежали у Лены в папке. Все.
— Понял, мам. Завтра ещё раз с ней поговорю. К нотариусу думаю на той неделе, пока она не одумалась.
— Вот молодец. Своя кровь — это святое, Кирюш. А она чужая, пришлая. Поматросит и бросит, попомни моё слово. Игорёшка — он наш.
Кирилл сбросил вызов. Обернулся. Увидел Лену в дверях. На лице — ни тени смущения.
— А, ты тут. Слышала? Вот мама тоже говорит — глупо упираться. Решено, в общем. На той неделе к нотариусу.
— Слышала, — сказала Лена. — Хорошо.
Он удивился даже.
— Чего «хорошо»?
— Того. Иди спать.
Кирилл пожал плечами, обрадовался, что обошлось без крика. Лёг. Через десять минут засопел.
Лена сидела на кухне до часу ночи. Не плакала. Открыла на телефоне банк, пролистала историю переводов мужа за полгода. Потом достала папку отца — он всё хранил по-хирургски, по папкам, с подписями. Свидетельство о праве на наследство. Выписка из ЕГРН. Завещание.
И ещё одно она открыла — переписку. Полистала. Нашла.
Утром сделала два звонка. Один — нотариусу, тому самому, к которому собирался Кирилл; в маленьком городе нотариус один на район, и записал он обоих на пятницу. Второй звонок был адвокату. Подруга по работе, Света, когда-то с этим адвокатом в одной коллегии чай пила — телефон дала сразу.
В пятницу Тамара Степановна явилась первой. В нотариальную контору вплыла, как линкор, — массивные золотые кольца на каждой руке, кримпленовый костюм цвета бордо, в руках лаковая сумка с золотой пряжкой. Села на стул, оглядела Лену с головы до ног.
— Явилась, голубушка. Ну садись, не стой столбом. Сейчас по-быстрому всё оформим, и дело с концом.
— Здравствуйте, Тамара Степановна.
— Здравствуй, здравствуй. — Свекровь поджала губы. — Долго ты, конечно, ломалась. Из-за тебя весь сыр-бор. Игорёша уже три месяца без прописки мается, на работу нормальную взять не могут. А всё ты. Совести нет.
Кирилл подошёл, сел рядом с матерью. На одну с ней сторону стола. Лена отметила это — на одну сторону. Будто переговоры двух фронтов.
— Лен, ты только не начинай тут, — сказал он тихо. — Подпишем по-хорошему, и поехали.
Вошла помощница нотариуса, разложила бумаги.
— Так, оформляем договор дарения доли. Кто даритель?
— Она, — кивнула на Лену свекровь. — Дарит брату мужа. Доброй волей.
— Кто собственник квартиры? — уточнила помощница, листая.
— Сноха, — гордо сказала Тамара Степановна. — Но они расписаны, так что считай общее. Кирюша, доставай свидетельство о браке.
— Минуту, — сказала Лена.
Она открыла папку. Достала один лист. Положила на стол, развернув к свекрови.
— Это выписка из ЕГРН. Собственник один. Я. Основание — наследство по завещанию от моего отца. Имущество, полученное в наследство в браке, — личное. Оно не делится и не считается общим. Кирилл к нему не имеет отношения. Дарить я ничего не собираюсь.
В кабинете стало тихо. Помощница нотариуса замерла с ручкой.
Тамара Степановна выпрямилась.
— Это как это «не имеет отношения»? Он муж! Они два года живут! Плитку мы клали!
— Плитку клал мастер Виктор Палыч. С улицы Гагарина. — Лена положила рядом чек. — Оплачено с моей карты. Вот чек. Ваши два ведра клея были от ремонта у Игоря, остались лишние, вы их завезли. Спасибо. Клей я в стоимость вклада не считаю.
— Да ты!.. — свекровь пошла багровыми пятнами. — Да ты змея подколодная! Мы тебя в семью приняли, а ты!.. Отец бы твой на тебя посмотрел — в гробу бы перевернулся! Хирург, интеллигентный человек, а дочь — жадина, каких свет не видывал!
Лена положила ложку, которой мешала остывший кофе в стаканчике. Положила тихо.
— Отец.
Одно слово. И пауза.
Тамара Степановна осеклась было, но решила, что попала, и поднажала:
— Да-да, отец! Стыдно небось перед памятью-то! Он бы тебя не поддержал в этой жадности!
Лена помолчала. Ровно столько, чтобы собраться.
— Мой отец оперировал тридцать лет. Эту квартиру он взял на свои, последние, когда я была студенткой. И завещал мне одной. Он Кирилла видел два раза. И оба раза молчал. — Она посмотрела на свекровь спокойно. — Так что давайте отца оставим. Он своё мнение высказал — завещанием.
Кирилл заёрзал.
— Лен, ну зачем ты так. Мам, ну хватит. Давайте без отца.
— Помолчи, Кирюша, — отрезала мать. — Тут принципиальный вопрос. — И к Лене: — Хорошо. Не хочешь дарить — мы через суд докажем. Юрист сказал, вклад в ремонт — это раздел. Половина квартиры мужнина по-любому.
— Юрист, — повторила Лена. — Тот, которого вы вчера по громкой связи поминали? Который «додавит»?
Кирилл побледнел. Тамара Степановна метнула на него взгляд.
— Ты что, при ней по громкой говорил?!
— Мам, я… она в комнату вошла, я не…
— Громкая связь у тебя всегда включена, — сказала Лена ровно. — Руки занимаешь. Я слышала всё. Про «поломается да согласится». Про «на совесть дави». Про «отец бы не поддержал» — это, оказывается, ваша заготовка была, Тамара Степановна. Спасибо, что подсказали, откуда у мужа слова.
Тишина стала плотной.
И тогда Лена достала второй лист. И телефон.
— Теперь про мужа. Кирилл, ты помнишь, откуда у тебя осенью появились двести тысяч? Ты сказал — премия.
Кирилл напрягся.
— Премия и была. Чего ты.
— На работе, где ты получаешь шестьдесят, премия двести. — Лена повернула телефон экраном к столу. — Это твоя переписка. Полгода назад. С человеком по имени «Андрюха-схема». Ты пишешь: «обнал прошёл, мой процент скинь на карту жены, на мою палево». И скинули. На мою карту. Двести тысяч, которые я в тот же день сняла и отдала тебе, потому что поверила про премию.
Кирилл стал серым.
— Удали. Сейчас же удали.
— Не удалю. — Лена убрала телефон. — Эта переписка не удалена и у тебя. Я проверила вчера ночью с твоего же телефона, пока ты спал. И скрин у меня есть. И ещё три перевода от «Андрюхи» за полгода — все через мою карту. Я не знала, что за деньги. Теперь знаю. И знает мой адвокат.
— Какой адвокат, — прошептал Кирилл.
— Мой. — Лена положила визитку на стол, текстом вверх. — Подаём на развод. Без раздела — делить нечего, квартира моя добрачно-наследная. Но в заявлении будет указано, что переводы сомнительного происхождения проходили через мой счёт без моего ведома. Я как добросовестная сторона обязана сообщить, откуда деньги. Адвокат говорит — это интересно не только семейному суду. Это интересно тем, кто проверяет, откуда у менеджера с зарплатой шестьдесят «премии» по двести.
Тамара Степановна открыла рот. И закрыла. Беззвучно.
Помощница нотариуса тихо собрала бумаги по дарению в стопку и отодвинула на край стола.
— Дарственную, я так понимаю, оформлять не будем?
— Не будем, — сказала Лена. — А развод я оформлю отдельно, по месту. Спасибо.
Кирилл сидел, уставившись в стол. Потом поднял глаза на мать — не на жену, на мать. Будто ждал, что та сейчас всё решит, как решала всегда.
Но Тамара Степановна молчала. Впервые за всё знакомство она замолчала первой. Раньше всех за этим столом. Кольца на её пальцах вдруг показались очень тяжёлыми, она опустила руки на колени, под стол.
— Кирюша, — сказала она наконец. И голос её был уже не елейный. Злой. — Ты говорил, она тихая. Ты говорил, подпишет.
— Я думал…
— Ты думал, — повторила Лена. И встала.
Прошло три недели.
Развод оформили без заседаний — делить было нечего, Лена на имущество не претендовала, Кириллу делить было нечем. Адвокат заявление о происхождении переводов всё же приложил — «для вашей защиты», сказал он. Что с этим заявлением будет дальше, Лена не знала и знать не хотела. Знала только, что «Андрюха-схема» пропал из мессенджера, а Кирилл перестал брать трубку у собственной матери — Света по работе обмолвилась, что слышала это от его коллеги: будто бы Кириллу теперь не до прописок, у него самого спрашивают, откуда что.
Тамара Степановна позвонила один раз. Лена увидела имя на экране, не ответила. Через минуту пришло голосовое на минуту сорок — Лена удалила, не слушая. Игорь, ради чьей прописки всё затевалось, так в Москве и не прописался; знакомые говорили, перебрался с семьёй обратно к матери в двушку, и теперь они там втроём — Тамара Степановна, Игорь и его жена — делят кухню в девять метров и считают, кто чей сыр доедает.
Кирилл съехал в тот же вечер, после нотариуса. С тем же чемоданом, с каким два года назад заезжал, — других вещей он за эти годы и не нажил. Микроволновку, правда, хотел забрать, ту, что Лена покупала. Лена сказала: оставь. Он оставил.
Замок в трёшке Лена сменила на следующий день. Не из страха — порядка ради. Старый ключ от Кирилла бросила в ящик с инструментами отца, к остальному его железу.
Папку с документами она убрала обратно в шкаф, на отцовскую полку. Выписку из ЕГРН заказала ещё раз, свежую, со своей единственной фамилией в графе «собственник». Положила сверху. На всякий.