— Свет, ну ты только не кипятись. Я Ленку с Артёмкой на дачу позвал, на всё лето. На свежий воздух же, ребёнку дышать надо.
Светлана поставила сумку на пол прихожей. Не сняла даже босоножки.
Это говорил Костя, её муж. Стоял в кухне их квартиры — его квартиры, если по бумагам, — и говорил так, будто сообщал о доставке воды.
— Ленка — это твоя бывшая жена Лена?
— Ну а какая ещё. У неё с жильём сейчас засада, снимать дорого, а тут участок пустой стоит. Чего ему простаивать-то.
Пустой. Участок стоял пустой. Светлана медленно сняла одну босоножку.
— Костя. Дача в Кудряшах — моя. От бабушки. Оформлена на меня.
— Да я в курсе, в курсе. — Он махнул рукой, не отрываясь от телефона. — Но мы ж семья. Какая разница, чьё оформлено. Я уже Ленке сказал, она с понедельника заезжает. Артёмке там раздолье — речка, лес.
С понедельника. Сегодня была пятница.
— Ты ей сказал. А мне?
— Ну я ж тебе сейчас говорю.
Светлана сняла вторую босоножку. Поставила обе ровно, носками к стене.
— Дай ключи от ворот.
— Зачем? Они у Ленки. Я отдал, чтоб заехала спокойно.
В кухне громко тикали часы. Те самые, что Костя купил себе в подарок на премию, вместо того чтобы починить ей машинку.
— Ты отдал ключи от моей дачи своей бывшей жене. Не спросив меня.
— Свет, ну что ты заладила — твоя, моя. Дача же. Дом большой, всем места хватит. Ты ж там всё равно раз в месяц бываешь.
— Раз в месяц?
— Ну да. Чего ей зря пустовать.
Дачу бабушка строила сорок лет. Кирпич клала с дедом по выходным, баню ставили в девяностые, когда сахар по талонам. Светлана школьницей таскала им раствор в ведре. Шесть соток, дом, баня, две яблони, которым больше, чем Косте.
Бабушка умерла в позапрошлом году. Завещание оформила чисто: дача — внучке, личное, наследство. Костя на похоронах держал Светлану под локоть и шептал: «Родная кровь — это святое».
Святое.
— Когда ты ей отдал ключи?
— В среду. Слушай, ну хватит допрос устраивать. — Костя наконец поднял глаза от экрана. — Ленка одна с ребёнком, ей тяжело. А ты что, пожалела участок? Жалко тебе, да? Свежего воздуха ребёнку жалко?
— Артёму семь?
— Восемь уже. Вот видишь, растёт пацан, а ты тут из-за грядок своих.
Светлана прошла мимо мужа к холодильнику. Достала бутылку воды. Налила стакан. Выпила.
— Я завтра съезжу на дачу, — сказала она ровно. — Посмотрю, как там Лена устроилась.
— Вот это другое дело! — Костя расплылся. — Познакомитесь поближе. Ленка нормальная, вы поладите. Может, и подружитесь ещё.
Светлана поставила стакан в раковину.
В субботу она выехала рано. Сорок минут до Кудряшей, дорогу знала наизусть. У ворот стояла чужая машина — синяя, с детским креслом на заднем сиденье. Ворота были открыты нараспашку.
На участке играл мальчик. Гонял мяч по бабушкиным грядкам, где когда-то росла клубника. Грядки были вытоптаны.
— Здравствуйте, — Светлана вошла во двор. — Вы Лена?
Из дома вышла женщина в халате. С полотенцем на голове, будто только из бани. Из её бани.
— А вы кто? — Лена смерила гостью взглядом. — Мы тут вообще-то живём. Костя не предупреждал, что кто-то приедет.
— Я Светлана. Жена Кости.
— А-а. — Лена усмехнулась, поправила полотенце. — Нынешняя. Ну проходите, раз приехали. Только обувь там снимайте, я полы помыла.
Снимайте обувь. В её доме.
Светлана прошла в дом. И остановилась на пороге.
Бабушкин комод — резной, дубовый, дед делал, — исчез. На его месте стоял какой-то новый шкаф из ламината, дешёвый, с перекошенной дверцей. Бабушкина кровать с никелированными шарами, на которой Светлана спала всё детство, — тоже исчезла.
— А где мебель? — спросила Светлана.
— Какая мебель? — Лена прошла мимо, к чайнику. — А, рухлядь эта? Костя выкинул. На свалку свёз, в среду. Нормальную поставили, видите? Спальный гарнитур. Я ж с ребёнком, нам спать на чём-то надо, а не на бабкиных скрипучих сетках.
Рухлядь. На свалку. В среду.
В спальне — в её спальне, где над кроватью висела бабушкина вышивка, — теперь на полу валялись детские игрушки. Машинки, конструктор. Вышивки на стене не было. На её месте — постер с супергероем, приклеенный скотчем.
— Вышивка где была? — Светлана говорила ровно. — На этой стене.
— Тряпка какая-то? Я сняла, она пылью пахла. В сарай кинула вроде. — Лена налила себе чай. — Слушайте, вы по делу или просто посмотреть? А то у меня ребёнок, режим.
Светлана достала телефон. Набрала Костю. Поставила на громкую — руки ей сейчас были нужны свободными, она открывала шкаф, искала, не уцелело ли чего из бабушкиного.
— Костя, — сказала она, когда пошли гудки и муж взял трубку. — Ты выкинул бабушкину мебель?
— О, дозвонилась наконец. — Голос Кости звучал бодро, на фоне работал телевизор. — Ну да, выкинул. Старьё же, Свет. Я Ленке нормальный гарнитур купил, в кредит взял, между прочим. Двадцать восемь тысяч. Ради твоей же дачи стараюсь, обживаем.
Лена стояла рядом, прихлёбывала чай. Слышала каждое слово. Усмехалась.
— Комод дед делал руками, — сказала Светлана в трубку. — Кровать бабушкина. Вышивку ты тоже на помойку?
— Да какая разница, Свет! — Костя начал заводиться. — Что ты как этот, за тряпки трясёшься. Лен, ты там не слушай её, она поворчит и перестанет. Свет, ну правда, хватит. Дом большой, все поместимся, чё ты как собака на сене. Бабка померла, ей уже всё равно, а живым жить надо.
Бабка померла, ей всё равно.
Светлана закрыла шкаф. Тихо.
— Лен, — продолжал бубнить из динамика Костя, не понимая, что она всё ещё слушает. — Ты не парься, она побесится и успокоится. Главное, вы там обустраивайтесь. Я в выходные приеду, шашлык замутим. Светка пусть дома сидит, если ей грядки дороже семьи.
— Поняла, — сказала Светлана в трубку.
И нажала отбой.
Лена допила чай. Поставила кружку — бабушкину, с васильками, единственное, что уцелело, — в раковину. Не помыла.
— Ну вы видите, — она пожала плечами. — Костя сам всё решил. Это его инициатива была, я-то что. Дом ему как родной. Мы с ним, между прочим, восемь лет прожили, Артёмку родили. А вы тут без году неделя. — Лена оглядела Светлану. — Кстати, а своих-то у вас с Костей нет? Годы-то идут.
Светлана положила телефон в карман.
Один удар. По больному. Своих нет.
Она помолчала. Ровно одну секунду — поставила бабушкину кружку из раковины обратно на полку, аккуратно, васильками вперёд.
— Нет, — сказала она. — Своих нет. Зато есть кое-что другое.
— И что же? — Лена скрестила руки.
— Документы на этот дом. На моё имя. — Светлана говорила буднично. — Вы пока чай допивайте. Я во двор.
Она вышла. Достала телефон. Набрала не Костю — телефон сохранённый, «ЧОП Барьер», по нему когда-то заказывала сигнализацию на бабушкин гараж.
— Здравствуйте. Светлана Игоревна, владелец участка в Кудряшах. Мне нужна охрана объекта. Незаконное проживание посторонних. На сегодня сможете прислать экипаж? Документы на собственность у меня на руках, выписка из реестра. Да. Через час подъедете? Отлично.
Лена вышла на крыльцо. Полотенце с головы сняла. Слушала.
— Вы чего? Каких посторонних? — Голос у неё дрогнул. — Костя сказал, можно жить.
— Костя не собственник. — Светлана убрала телефон. — Собственник я. Костя вам ключи дал? Замки я сегодня меняю. Мастер тоже едет.
— Да вы… да вы не имеете права! Тут ребёнок!
— Имею. — Светлана достала из сумки папку. Открыла. Выписку из ЕГРН положила на перила крыльца. — Кудряши, участок четырнадцать. Собственник — Кравцова Светлана Игоревна. Основание — свидетельство о праве на наследство. Наследство, Лена. Личное. Костя к этой бумаге отношения не имеет никакого. Ни метра.
Лена взяла выписку. Читала. Полотенце висело в опущенной руке.
— Но Костя сказал…
— Костя много чего сказал. — Светлана забрала выписку обратно. — Например, что мебель — рухлядь. Эту мебель мой дед делал. За неё, кстати, придётся отвечать — порча чужого имущества. Чек на ваш новый гарнитур у Кости остался? Двадцать восемь тысяч в кредит. Пусть оставит себе. Мне в доме чужого не надо.
Через час приехал серый внедорожник ЧОП. Двое в форме, вежливые. Ещё через сорок минут — мастер с дрелью и новыми личинками. Замок на воротах сменили первым. Потом дверь дома.
Лена собирала вещи. Артём ныл, не хотел уезжать от речки. Машинки и конструктор летели в пакеты.
— Я Косте позвоню! — кричала Лена, закидывая сумки в синюю машину. — Он тебе устроит!
— Звоните, — сказала Светлана. — Телефон у вас есть.
Один из охранников помог донести до машины тяжёлую сумку. Молча. Просто взял и донёс — Лене, не Светлане. Но потом вернулся, встал у ворот, и стало ясно, на чьей стороне ворота.
Синяя машина уехала в четвёртом часу.
Светлана прошла в сарай. Бабушкина вышивка лежала там на верстаке, среди старых горшков. Светлана отнесла её в дом. Гвоздь на стене остался. Повесила обратно, сняв чужой постер.
Гарнитур из ламината стоял посреди спальни. Перекошенная дверца висела на одной петле.
Телефон зазвонил. Костя. Светлана посмотрела на экран. «В сети» муж был весь день — отвечать только не торопился. Сбросила. Положила телефон экраном вниз.
Через три недели Светлана узнала, как там дела у Кости — от соседки по даче, тёти Гали, что через забор. Та позвонила: «Светик, тут твой ходил, у ворот стоял, в ворота свои ключи совал, а они не лезут. Я выглянула — он ругается. Уехал ни с чем».
Костя звонил ещё дней десять. Сначала орал, что она «всё разрушила», потом перешёл на «ну Свет, ну мы же семья», потом — на молчаливые гудки и статус «печатает», который так ничего и не напечатал. Лена, по слухам от той же тёти Гали (у неё свояченица Лену знала по работе в поликлинике), сняла комнату на окраине и Косте теперь звонила сама — выясняла, кто будет платить за гарнитур в кредит, раз пожить на даче не вышло. Костя, говорят, на эти звонки тоже не отвечал. Пересиживал. Привычка.
Артёма, по той же линии, на лето отправили к Лениной матери в деревню под Барабинск. Речка там тоже была. Светлане его, мальчишку, было немного жаль — не он же придумал.
Она провела на даче все выходные. Одна. В субботу дочитала книгу, которую начала ещё зимой. В воскресенье разобрала сарай, нашла дедовы стамески в промасленной тряпке. Перекошенный гарнитур в понедельник отдала тёте Гале — той в баню как раз шкафчик нужен был, а себе заказала обычную железную кровать с панцирной сеткой, как бабушкина.
Ключ от ворот повесила на гвоздик у входа. Один. Свой.