Глава 32
За мостом фонари кончились разом, будто кто-то выключил город. Чуркин лежал в темноте, низкий, прижатый к воде, и в свете фар из мокрого снега выступали то глухой бетонный забор, то ржавые ворота склада, то куст бурьяна в человеческий рост. Жилья тут не было. Были склады, базы, гаражи, живые и брошенные, между ними чёрные пустыри, и с залива тянул ветер, нёс не снег уже, а мокрую крупу, которая не ложилась, а секла стекло наискось.
Олег вёл левой и думал про телефон.
Голос дозвонился до него дважды. До него, не до машины. Машину они вели маяком, маяк уехал на север с фурой, машина теперь чистая. А телефон оставался при нём, и по телефону его можно было найти не хуже, чем по коробочке под колесом. Где-то сидел человек перед экраном и видел не точку фуры на трассе, а трубку Олега, и она сейчас шла сейчас через мост на Чуркин, прямо к тому месту, куда им нельзя было показывать, что они едут.
— Дай твой телефон, — сказал Олег.
Катя достала, протянула. Олег свой и её сложил вместе, не выключая.
— Их не глушим и не бросаем, — сказал он. — Голос обещал в полшестого позвонить с местом. Если трубка будет молчать, он поймёт, что я готовлюсь, а не сижу с конвертом. Пусть звонит. Только лежать они будут не с нами. Подъедем, оставлю их в машине, машину отгоню подальше от стройки, чтоб его точка стояла там, где нас нет. А к забору пойдём пешком.
— А если он позвонит, пока мы у забора, — сказала Катя.
— Не успеет соскучиться, — сказал Олег. — До рассвета часа четыре. Раньше полшестого он не позвонит, ему самому интереснее, чтоб я извёлся.
Дмитрий вышел на связь коротким сообщением: поворот за бывшей автобазой, фонарь не горит, встанешь за бытовкой. Олег погасил фары за квартал и последние сотни метров шёл в темноте, по памяти и по тёмной территории автобазы слева. За бытовкой, ржавым вагончиком на сваях, стояли две машины без огней. Дмитрий ждал, прислонясь к капоту, в тёмной куртке, и с ним двое, которых Олег знал по виду, не по именам.
— Один со мной с Ханкоя, второй местный, оба молчат и оба не первый раз, — сказал Дмитрий вместо приветствия, кивнув на своих. — Катю ты зачем привёз.
— Она знает объект, — сказал Олег. — Сам же сказал, дело говорит.
— Сказал, — согласился Дмитрий. — Пока вы ехали, я обошёл по большой дуге, пешком, с той стороны, где забор глухой. Слушай.
Они отошли к стене бытовки, в тень, и Дмитрий говорил тихо, ровно, как привык докладывать.
— Стройка за бетонным забором, метра два с половиной, поверху колючка, старая, местами оборвана. Ворота одни, со стороны дороги, металлические, на створке прорезана калитка. У калитки сидит человек, в будке, со светом и с собакой. Собака на цепи у будки, цепь длинная, до середины проезда достаёт. Внутри две коробки, недостроенные. Большая, под склад, голые этажи, окон нет. И малая, в углу площадки, бетонная, на ней крыша есть и окна есть, и вот в малой свет. Одно окно на втором этаже светится изнутри, остальные тёмные.
— Машины, — сказал Олег.
— Две, — сказал Дмитрий. — Оба внедорожника «Редута», стоят у малой коробки носами к воротам, чтоб сразу выехать. Третьего нет.
— Третий гонит фуру на север, — сказал Олег.
Дмитрий усмехнулся в темноте.
— Значит, твой грузовик мне же и помог, — сказал он. — Одной машиной у них меньше. Людей я насчитал четверых. Один в будке у калитки. Двое курят у внедорожников, ходят, греются. И в светящемся окне раза два прошла тень. Может, и пятый есть, внутри, кого я не вижу. Больше снаружи не разобрать. Ближе я один не полез, без тебя.
Олег слушал и складывал в голове картинку. Забор, ворота, калитка, будка, собака до середины проезда. Две коробки, в малой свет на втором этаже. Два внедорожника носами на выезд. Четверо снаружи, кто-то внутри.
— Малая коробка, — сказал он Кате. — Та, что в углу, с окнами и крышей. Что это.
Катя смотрела в темноту туда, где за автобазой и забором не видно было ничего, но она видела по памяти.
— Диспетчерская, — сказала она тихо. — Угловое здание, отец хотел посадить туда диспетчерскую, чтоб из окон видно было всю площадку и въезд. Её достроили раньше других, под прорабскую на время стройки, там были стены, окна, печь. Когда стройку бросили, это было единственное тёплое здание на объекте. Если там сейчас свет, отца держат там. Больше негде. В большой коробке ни окон, ни тепла, там человека на ночь не оставишь, он замёрзнет.
— Окна диспетчерской, — сказал Олег. — Куда смотрят.
— Два на площадку, к воротам. Одно вбок, на залив. И лестница снаружи, по торцу, железная, на второй этаж, — сказала Катя. — Отец ругался, что её приварили криво. По ней поднимались, пока внутренней не было.
Дмитрий посмотрел на Олега.
— Наружная лестница на торце, со стороны воды, — сказал он. — Та сторона у них тёмная. Туда внедорожники носами не смотрят.
— Вижу, — сказал Олег. — Но сначала глазами. Я подойду к забору с глухой стороны, гляну на здание и на лестницу сам. Дмитрий, твои держат ворота на виду, отсюда. Кать, ты в машине.
— Нет, — сказала Катя.
Олег повернулся к ней. В темноте лица не разобрать было, только голос, и голос был тот, ровный, что появился в ней за эти дни и которого Олег уже научился не переспрашивать впустую.
— Ты не знаешь, что ты увидишь у забора, — сказала она. — Ты увидишь здание, окна, лестницу и не поймёшь, что есть что. Я тебе на пальцах нарисую, где окно диспетчерской, где была печь, куда выходит торцевая лестница и где под ней был лаз в подвал, через который мы таскали кабель, потому что дверь заклинило. Я там всё помню. Я доведу тебя до забора, покажу и вернусь. К калитке и к собаке я не пойду. Но до забора я иду с тобой.
Олег молчал секунду.
— До забора, — сказал он. — И назад. Шаг в шаг за мной. Где встану, там встанешь. Скажу лечь, ляжешь в снег и не спросишь зачем.
— Лягу, — сказала Катя.
Они оставили обе машины за бытовкой, телефоны Олег запер в своей, в бардачке, отогнав её от стройки ещё на полста метров и поставив за глухой автобазой. Точка его трубки замерла там, у автобазы, в стороне. Пусть тот, кто смотрит на экран, думает, что Олег сидит в машине и сторожит девочку, как ему и велели.
К забору шли пешком, низом, вдоль чужих заборов, по слежавшемуся под крупой мусору. Олег впереди, Катя за ним, Дмитрий с одним из своих ушли вправо, к месту, откуда видно было ворота. Второй остался у машин. Ветер с залива бил в лицо мокрой крупой, и это было кстати: ветер уносил звук и слепил того, кто стал бы вслушиваться в темноту.
Глухая стена забора тянулась долго. Олег вёл рукой по холодному бетону, считал шаги, искал, где колючка оборвана и где плиты разошлись. Катя дышала за плечом ровно, не отставая. У одного стыка верхняя плита просела, и поверху не было колючки, сорвало давно. Там была щель между плитами, низко, где можно было присесть и смотреть через зазор в палец шириной на освещённый угол площадки.
Они присели в снег, плечом к плечу, и стали смотреть.
Здание располагалось шагах в сорока, серое, и в одном окне второго этажа горел жёлтый свет, лампа без абажура. Окно было голое, без занавески, и в нём, как в освещённой витрине, было видно часть комнаты. Спинка стула. Угол стола. И человек.
Он сидел на стуле боком к окну, ссутулясь, и не двигался. Руки были заведены за спинку и там, видимо, связаны, потому что плечи стояли неестественно ровно и развёрнуто. Голова опущена. Седоватый затылок, светлая рубаха, та самая домашняя рубаха, в которой Олег видел Игоря последний раз в дверях квартиры, с телефоном у уха.
Олег почувствовал, как Катя рядом перестала дышать.
— Это он, — выдохнула она одними губами. — Папа.
— Тихо, — сказал Олег так же, без голоса. — Смотри дальше. Не на него. По сторонам.
Он заставил себя смотреть не на Игоря, а на всё вокруг, как учили: не на то, что цепляет глаз, а на то, что глаз пропускает. По комнате прошла тень, второй человек, постоял у стола, что-то взял, ушёл из светлого квадрата. Игорь головы не поднял. Олег отметил, что тот сидит, а не лежит, и что свет горит, и что у окна никто не дежурит вплотную, и что наружная торцевая лестница, ржавая, кривая, уходит вверх по дальней стене коробки, в тень, с той стороны, куда не смотрели внедорожники и где было темно.
Собака у калитки коротко гавкнула на ветер и смолкла.
— Уходим, — сказал Олег.
Катя не двинулась. Она смотрела в щель на отца, и Олег видел только её щёку и висок, и по тому, как она не моргала, понял, чего ей стоит сейчас встать и уйти от этого окна.
— Кать, — сказал он. — Пока он сидит на стуле под лампой, он им нужен живой. Лампа горит для нас не больше, чем для них. Они его берегут до утра. Мы уйдём и придём за ним так, чтобы забрать, а не чтобы лечь рядом. Встань.
Она встала. Они отошли от забора тем же путём, низом, и только за углом автобазы Олег разогнулся во весь рост.
Дмитрий ждал у машин.
— Видел Игоря, — сказал Олег тихо. — Второй этаж, привязан к стулу, живой, сидит. Наружная лестница с торца, со стороны воды, тёмная, к ней их машины задом стоят. Это наша сторона.
— Значит, делаем так, — начал Дмитрий, но Олег поднял руку.
— Сначала про утро, — сказал он. — Голос назначил мне обмен на рассвете. В шесть. Место скажет в полшестого. Я везу конверт, один, без вас, без Громова. Отдаю запечатанным, забираю Игоря.
Дмитрий молчал, ждал.
— Это враньё от первого до последнего слова, — сказал Олег. — Думай. Конверт вскрывать нельзя, отдать не тому нельзя, иначе Игоря не станет. Хорошо. Допустим, я приезжаю и отдаю им конверт запечатанным, как просят. Что в конверте. Имя. Имя того, кто всё это затеял. Им это имя нужно не чтобы узнать, они его и так знают, это их имя. Им нужно, чтобы оно лежало запечатанным у них, а не пошло к Громову. Бумага с именем это единственное, что на них есть. Заберут конверт, и на них нет ничего.
— А документы, — сказал Дмитрий.
— А где документы знает один Игорь, и где это место они, из него ещё выбивают, — сказал Олег. — Вот и сложи. На рассвете они хотят две вещи разом. Забрать у меня конверт и закрыть последнего, кто видел, как Игоря брали, и кто бегает с этой бумагой по городу. Меня то есть. Место обмена это не стройка. Это будет тихий угол, куда я приеду один, и откуда один не уеду. А Игоря тем временем держат тут и трясут. Отдам я конверт или не отдам, на стройку мне его живым не привезут. Обмена не будет. Будет два конца разом, мой на месте встречи и его здесь.
В темноте было слышно, как ветер бьёт крупой в стену бытовки.
— Тогда зачем тебе вообще ехать на обмен, — сказал Дмитрий.
— Чтобы они смотрели туда, а не сюда, — сказал Олег. — Если я в шесть еду на место встречи с конвертом, как послушный дурак, они в шесть смотрят на меня. Все их глаза на мне. А Игоря в это время вы забираете отсюда, с тёмного торца, по кривой лестнице, пока тут двое и собака, а не пятеро и собака. Громов берёт «Редут» и тех, кого возьмём на месте, тихо, без рапорта наверх, когда Игорь уже в безопасности. Делать надо до рассвета, не в шесть, а раньше, пока я их вниманием держу на себе по телефону, и пока третья машина гонится за фурой и не вернулась. Окно у нас короткое. Час, может, полтора.
Дмитрий думал.
— Ловля на живца, — сказал он. — Но другого варианта у нас нет. Если ждать до утра и до Громова в открытую, наверху догадаются и Игоря увезут или чего похуже. — Он посмотрел на Олега. — Только на обмен ты тогда едешь один и в самый огонь. С конвертом, который у них главный приз. Тебя там и положат.
— Поедем с конвертом, — сказал Олег. — Только не с этим.
Он не договорил. План про конверт у него лежал отдельно, и проговаривать его сейчас вслух, на ветру, при чужих, пусть и проверенных, людях, Олег не стал. Привычка не отдавать лишнего держала его всю жизнь, и сегодня держала тоже.
— Время есть, обсудим в машине по дороге, — сказал он. — Сейчас уводим людей и смотрим ещё раз на смену у калитки, когда они...
Свет ударил из-за поворота.
От дороги, от въезда на территорию автобаз, к воротам стройки шла машина. Не внедорожник. Ниже, длиннее, фары другие, узкие, дорогие. Она шла не таясь, с дальним светом, как едет тот, кому некого бояться на этой земле в этот час.
Олег рукой осадил Катю обратно за угол бытовки, в тень. Дмитрий и его люди слились со стеной. Машина подошла к воротам стройки и встала, и в свете её фар было видно, как калитка открылась сразу, без оклика, и человек из будки не вышел проверять, а вытянулся, как вытягиваются перед тем, кого знают и боятся. Створка ворот отошла внутрь.
Из машины выходить никто не торопился. Потом задняя дверь открылась, и человек вышел, неспешно, поднял воротник от ветра, постоял, оглядывая тёмную площадку и освещённое окно наверху, будто проверял, всё ли готово к встрече, которую ждал давно.
Свет фар на секунду осветил его лицо.
Рядом с Олегом Катя застыла. Не вздрогнула, не ахнула.
— Олег, — сказала она шёпотом. — Я его знаю.
Олег не сводил глаз с человека у ворот.
— Он бывал у нас, — сказала Катя. — В доме. Сидел за нашим столом. Я его с детства знаю.
Имя того человека лежало у Олега во внутреннем кармане, на груди, в заклеенном конверте, который нельзя было вскрывать. А сам человек стоял сейчас в полусотне шагов, в свете собственных фар, и заходил в ворота к Игорю, и теперь его имя им не нужно было вскрывать.
Они его узнали.
Следующая глава: