Глава 31
Дмитрий ответил сразу, будто всё это время держал трубку в руке.
— Звонили, — сказал Олег. — Тот самый голос, с чёрного телефона. Игорь у них, живой. Им нужны две вещи. Документы, которые Игорь пятнадцать лет прятал. И чтобы конверт, который Игорь сунул мне в карман у себя в гостиной, остался у меня в кармане. Запечатанным. Вскрою или отдам не тому, и Игоря не станет в ту же ночь.
В трубке стало тихо. Олег слышал, как на той стороне Дмитрий идёт по чему-то гулкому, по лестнице или по пустому коридору, и шаги остановились.
— Повтори, — сказал Дмитрий. — Про конверт.
— Конверт он дал мне в гостиной. Перед тем, как мы вышли. Их в комнате не было. Дверь была закрыта.
— А голос про конверт знает, — сказал Дмитрий.
— Знает.
Олег стоял у тёмного окна дачи, спиной к печке, и смотрел, как снег ложится на стекло снаружи и сползает мокрыми дорожками. За спиной у него Катя сняла с огня чайник, и в доме стало слышно одно только потрескивание дров.
— Значит, либо в квартире были уши, — сказал Дмитрий медленно, — либо глаза. Либо и то, и другое. Кто-то слышал или видел, как Игорь отдаёт тебе бумагу.
— Или знал заранее, что отдаст, — сказал Олег.
Эта мысль была хуже первой. Уши и глаза в квартире означали технику, технику можно найти и выкинуть. Знать заранее мог только человек, который сидел близко к Игорю и слушал, как тот пятнадцать лет готовится к этой ночи. Тот, кто понимал: если Игоря возьмут, бумагу с именем он отдаст не в полицию, не в сейф, а живому человеку, которому доверяет. И этот человек угадал, кому.
— Камера у гаражей что дала, — сказал Олег, обрывая мысль. Думать об этом сейчас было нельзя. Сейчас надо было искать.
— Дала, — сказал Дмитрий, и по голосу слышно было, что он рад вернуться к делу. — Дворовая, старая, картинка мутная, но машину Игоря видно. Встала на повороте, дверь открылась. И второй автомобиль, тёмный внедорожник, встал борт к борту. Номер не читается, грязь или замазали. Стояли минуту, не больше. Потом внедорожник ушёл первым, в сторону путепровода, а машину Игоря бросили на месте. Я снял с города всё, что мог снять тихо, через Громова. Веду этот внедорожник по камерам от поворота. Пока он идёт к Чуркину. Дальше камер меньше, район глухой, склады, гаражи, заброшенные базы. Там его легко потерять, и там же легко человека держать. Никто не услышит, никто не спросит.
— Веди, — сказал Олег. — Я перезвоню.
Он опустил телефон и постоял у окна ещё секунду. За стеклом был тёмный дачный посёлок, пустые участки, снег. Дорога к посёлку одна. Он смотрел на неё долго и не увидел ни огней, ни движения.
И всё равно ему это не нравилось.
— Что Дмитрий, — спросила Катя.
Она стояла у стола, в пальто, с чайником, который сама и сняла, и не наливала. Ждала.
— Ведёт машину по камерам, — сказал Олег. — Идёт к Чуркину. Это пока ничего не значит. — Он помолчал. — Кать, голос сказал мне странную вещь. Он знал про конверт. Про то, что отец дал мне его в гостиной.
Катя поставила чайник. Медленно.
— Значит, в квартире кто-то был, — сказала она.
— Или что-то.
Она не вскрикнула, не схватилась за лицо. Олег видел, как она это укладывает в себя, ровно, по полкам, как укладывала всё за эти два дня, с того часа, как у неё на глазах рассыпалась вся её прежняя жизнь. Глаза у неё стали сухие.
— Они были у нас в доме, — сказала она. — Всё это время. Пили чай за нашим столом, и слушали.
— Может, и буквально, — сказал Олег.
Он отошёл от окна. Голос сказал не только «я знаю про конверт». Голос сказал «я тебя уже нашёл, просто пока не трогаю». Олег увёл их от хвоста в городе грамотно, по всем правилам, как уводил когда-то людей, и был уверен, что сорвался. Внедорожник кружил по соседней улице и ушёл, не найдя их. Олег видел это сам.
А голос всё равно знал, где он.
— Подожди здесь, — сказал Олег. — В дом никого. Печку не трогай, пусть горит. Я во двор.
— Олег.
— Минута, — сказал он и вышел.
Снег на улице лёг плотно. Машина стояла у забора, занесённая по капот тонким белым, остывшая. Олег обошёл её один раз, медленно, глядя не на машину, а под неё, в темноту арок над колёсами. Фонариком не светил. Опустился на корточки у заднего бампера, завёл левую руку под кромку, повёл вдоль, по холодному мокрому металлу, на ощупь, как учили искать то, чего не должно быть там, где трогаешь.
Под аркой заднего левого колеса пальцы наткнулись на коробочку. Гладкую, плоскую, размером со спичечный коробок, посаженную на магнит. Чужую.
Олег не сорвал её. Сидел на корточках в снегу, держал пальцами и не отрывал.
Вот почему голос его нашёл. Не глазами, не хвостом. Внедорожник в городе и не должен был его догнать. Внедорожник был представлением, чтобы Олег решил, будто всё дело в погоне, и, оторвавшись, успокоился. А коробочка под колесом всё это время спокойно показывала им, где он. Маяк поставили, пока машина стояла у дома Игоря, у третьего подъезда, пока Олег был наверху и брал конверт. Они вели его сюда, на эту дачу, не отставая ни на метр и не показываясь.
Значит, дачу они знают.
Олег выпрямился, оставив коробочку на месте, и вернулся в дом спокойным шагом. Спешка в такие минуты убивает вернее погони.
— Нашёл, — сказал он Кате. — Маяк под машиной. Они нас не теряли. Эта дача засвечена.
Катя стояла посреди комнаты и смотрела на него.
— Тогда чего мы стоим, — сказала она. — Надо уходить.
— Уйдём, — сказал Олег. — Но не просто так.
Он сел к столу, придвинул табурет, выложил перед собой свой телефон экраном вниз и стал думать вслух, тихо, для себя и для неё.
— Если я сорву маяк, они поймут, что я его нашёл. Поймут, что я не дурак, перестанут считать меня тем, кто сидит и сторожит девочку. Станут работать по-другому, осторожнее, и тогда искать их станет тяжелее. А пока маяк на месте, они думают, что держат меня на привязи. Глупого, перепуганного прораба с конвертом. Это их слабое место. Они меня недооценивают.
— И что, — сказала Катя. — Возить эту дрянь с собой, чтобы они смотрели, куда мы поехали?
— Нет, — сказал Олег. — Снимем. Но не выбросим. Повесим его на того, кому всё равно. На дальнобой какой-нибудь. Пусть маяк уезжает на север, в Хабаровск, а мы в это время растворяемся. Они будут вести грузовик и думать, что ведут меня. Несколько часов форы. Сегодня несколько часов это много.
Катя смотрела на него.
— Папа знал, кого берёт прорабом, — сказала она тихо.
— Папа знал, — сказал Олег.
Он встал. Времени на разговоры не осталось.
— Собирайся. Печку гасить не будем, пусть дымит, пусть думают, мы тут сидим. Телефоны пока не выключаем тоже. Идём.
Катя уже была у двери, когда сказала это, негромко, глядя в темноту за окном, а не на него.
— Вскрой конверт, Олег.
Он остановился.
— Мы не знаем, кто это, — сказала она. — В этом конверте имя того, кто всё устроил. Кто разорил Гречко пятнадцать лет назад, кто свел счеты с Андреем в палате, кто держит сейчас отца. Если мы будем знать имя, мы будем знать, где искать. У человека есть дом, фирма, люди, привычки. По имени мы найдём всё. А мы стоим вслепую и не вскрываем единственную бумагу, которая всё объясняет.
Олег молчал дольше, чем хотел. Имя решало бы половину, он это понимал.
— Нет, — сказал он.
— Почему.
— Потому что голос сказал ясно. Вскрою конверт, отдам не тому, и твоего отца не станет этой же ночью. И ещё он сказал, что меня уже нашёл. Маяк под машиной он мне показал, считай, своими руками. Если он так нас видит, то откуда мне знать, что он не видит и того, как я вскрываю конверт. — Олег качнул головой. — Это его условие, Катя. Единственное, что держит твоего отца живым прямо сейчас, это то, что у них нет ни документов, ни имени. Они думают, имя при Игоре или в этом конверте. Пока они так думают, им есть что из него вытягивать, и они не торопятся. Вскрою конверт и я разменяю единственную нашу карту на то, что и так узнаю к утру, если мы его найдём. Этого я не сделаю.
Катя стояла у двери и держалась за косяк. Олег видел, как ей это даётся, как она хочет действовать, делать хоть что-то, рвануть, узнать, ударить, и как ровно ей приходится держать себя, чтобы не сделать хуже.
— И ещё, — сказал Олег тише. — Если в квартире вашей были уши, как мы думаем, то слушали Игоря не сегодня. Слушали долго. Месяцами. Знают, как он говорит, кому звонит, чего боится. И если я при тебе скажу вслух хоть слово про то, что в конверте имя, а рядом со мной окажется такая же коробочка с микрофоном, как та под колесом, я отдам им последнее даром. Поэтому имя я не вскрою и вслух его догадки называть не стану. Ни тебе, ни Дмитрию по телефону.
— Хорошо, — сказала она. — Не вскрываем. Тогда ищем без имени.
— Ищем без имени, — сказал Олег.
Они вышли в снег. Олег снял коробочку с-под арки заднего колеса, не отключая, завернул в тряпку, чтобы магнит не цеплял, и положил в карман куртки, отдельно от конверта. Машину прогрел недолго. Из печной трубы за их спиной шёл вверх белый дым, и со стороны дача жила: топится, светится одно окно, в ней люди. Олег оставил гореть свет в дальней комнате нарочно.
До трассы шли просёлком, без фар, накатом на спусках. На трассе Олег зажёг свет и влился в редкий ночной поток, и только тогда заговорил.
— Дальнобои стоят на круглосуточной, перед развязкой, — сказал он. — Кафе, заправка, стоянка фур. Кто-то спит в кабине, кто-то ест. Мне нужна одна минута у задней оси любой фуры, что смотрит на север.
— А если водитель увидит, — сказала Катя.
— Не увидит, — сказал Олег. — Я с той стороны, что от кафе не видно. И ты мне в этом поможешь.
Катя повернулась к нему.
— Зайдёшь в кафе, — сказал Олег. — Возьмёшь чай навынос, постоишь у стойки, посмотришь, кто из водителей где. Мне нужна фура, гружёная, с номерами не нашего края, та, что вот-вот тронется на север, а не та, что встала до утра. У гружёной осадка ниже и шины примяты. Спросишь у буфетчицы, кто на Хабаровск идёт, скажешь, мол, передачку бы отправить. Они там все друг друга знают. И выйдешь. Дальше я сам.
— Ты используешь меня, — сказала Катя.
— Я работаю с тобой, — сказал Олег. — Вещь не посылают в кафе говорить с буфетчицей. Я посылаю человека, который умеет говорить и не привлекать к себе внимания. Сможешь?
— Смогу, — сказала Катя.
Стоянка открылась за поворотом россыпью жёлтых огней. Фуры стояли в два ряда, тёмные, заметённые, мотор у одной работал, грея кабину, у других молчал. Пахло соляркой и горелым маслом, из кафе тянуло кухней. Катя ушла к свету, в куртке, с лицом усталой женщины, которой надо передать чай и посылку, и ничего в ней не выдавало дочь застройщика, за которой в эту ночь идёт охота.
Олег ждал в тени крайнего ряда. Снег падал в свет фонарей косыми нитями и таял на тёплых капотах. Минут через пять Катя вышла, прошла мимо, не глядя на него, и обронила на ходу:
— Синяя, с краю, прицеп шторный. Идёт на Хабаровск, водитель допивает кофе, через десять минут трогается. Номер шестьсот пять, Хабаровск.
— Хорошо, — сказал Олег. — В машину. Жди.
Он прошёл вдоль ряда, не торопясь, как человек, разминающий ноги после долгой дороги. У синей фуры присел, будто завязать шнурок, завёл руку с коробочкой под задний край рамы, к балке моста, где металл толстый и магнит держит мёртво. Тряпку убрал в карман. Коробочка села на сталь беззвучно. Олег поднялся, не оглядываясь, и ушёл к своей машине той же ленивой походкой.
Через восемь минут синяя фура мигнула габаритами, тяжело тронулась со стоянки и поехала на развязку, на север. С нею уехал маяк, и для тех, кто сидел сейчас перед экраном, наблюдая за сигналом, Олег ехал в сторону Хабаровска со скоростью гружёного дальнобоя, шестьдесят в час, через перевал.
Олег вывел свою машину со стоянки в обратную сторону, к городу, и погасил фары, пока не вышел на проспект.
— Сорвались, — сказала Катя.
— На несколько часов, — сказал Олег. — Пока они не сообразят, что фура едет ровно и не сворачивает к жилью. Дальнобой их какое-то время продержит. Теперь главное успеть за это время найти, где отец.
Он набрал Дмитрия одной рукой, держа руль другой, левой, и поставил на громкую, чтобы слышала Катя.
— Внедорожник я довёл до Чуркина, — сказал Дмитрий без приветствия. — Дальше камера на въезде в промзону, и всё, дальше пусто, район не просматривается. Но Громов пробил номер, который мы со дворовой вытащить не смогли, через ту, что на путепроводе, она почище. Машина за частной охранной фирмой. «Редут-ДВ». Числится за ними три внедорожника, охрана объектов, инкассация, всё чисто на бумаге. А по людям там бывшие, наши и не наши, кто откуда. Контора, которой можно заказать не только сторожа у ворот.
— Чьи объекты они стерегут, — сказал Олег.
— Вот это интересно, — сказал Дмитрий. — Среди прочего «Редут» держит охрану на нескольких законсервированных стройках. Брошенные, недострой, обнесено забором, сторож да собака. Один такой объект как раз на Чуркине, в той самой промзоне, куда ушёл внедорожник. Бетонный недострой, начинали под склад, бросили лет шесть назад. Стоит за глухим забором, с дороги не видно, своя подстанция, свет есть. Тихо, пусто, и охрана своя. Лучшего места человека спрятать на ночь в городе не найти.
Катя выпрямилась на сиденье.
— Шесть лет назад, — сказала она. — Под склад. На Чуркине.
— Ты знаешь это место, — сказал Олег.
— Я знаю эту стройку, — сказала Катя, и голос у неё сел. — Её начинал отец. Это его недострой. Он бросил его, когда заморозили кредит, я помню, мне было лет двадцать, отец полгода ходил чёрный. Потом объект ушёл за долги, переоформляли через какие-то фирмы, я не вникала. Я думала, его давно снесли.
Она помолчала.
— Я там была один раз, до того как всё рухнуло. Отец возил меня по объектам по выходным, считал, дочь должна знать дело. Мы стояли на верхней плите, стен ещё не было, голый бетон и торчащая арматура, ветер с бухты. Он показывал рукой, где встанут ворота, где будет рампа под фуры, где он посадит диспетчерскую, чтоб из окна было видно всю площадку и кусок воды. Он эту стройку любил. Показывал мне её так, как другие отцы показывают детям море. — Она отвернулась к боковому стеклу. — А теперь там держат его самого.
В машине стало тихо. За окном тянулся ночной проспект, снег, редкие фары встречных. Олег вёл ровно и думал.
— Дим, — сказал он. — Ты понимаешь, что это значит.
— Понимаю, — сказал Дмитрий. — Они держат Игоря на его же собственной бывшей стройке. Той, что у него отняли пятнадцать лет назад вместе с Рудной, в той же истории. Это не случайность, Олег. Это им так нравится. Это почерк человека, который любит, чтоб красиво было.
Тот же почерк, подумал Олег. Усадить Гречко пить чай, прежде чем разорить. Убрать Андрея в палате под охраной, чтоб все видели, как легко он входит и выходит. Держать Игоря на стройке, которую у Игоря же и забрали. Так делают не ради денег. Так делают, чтобы старый враг перед концом понял, чьих это рук дело.
— Адрес, — сказал Олег.
— Скину карту, — сказал Дмитрий. — Я уже поднял двоих своих, едем туда тихо, без фар, встанем поодаль, посмотрим, что там по периметру, сколько машин, сколько людей. Громов прислать никого открыто не может, рапорт уйдёт наверх, и наверху прочитают. Так что нас пока трое, Олег. Четверо, если ты не оставишь Катю в безопасном месте.
— Не оставит, — сказала Катя в трубку, прежде чем Олег открыл рот. — Я еду. Это объект моего отца. Я знаю там всё. Где въезд, где была бытовка, где собирались делать рампу. Планировки я видела сто раз, они дома лежали. Я вам нужнее любого вашего человека, и без меня вы там будете тыкаться вслепую.
Дмитрий помолчал.
— А она дело говорит, — сказал он Олегу.
— Да, — сказал Олег. — Скидывай адрес. Едем.
Он сбросил звонок. Карта вспыхнула на экране точкой на Чуркине, у воды, в стороне от жилья. До неё было минут сорок ночью по пустому городу.
— Сорок минут, — сказал Олег. — За сорок минут мы доедем, встанем, посмотрим. Внутрь сегодня никто не лезет. Сегодня смотрим. Сколько их, где Игорь, где входы, где собака. Завтра, если найдём, как сделать тихо, сделаем тихо. Или с Громовым, если выйдет без огласки наверх. Поняла? Мы едем смотреть, а не воевать.
— Поняла, — сказала Катя. — Смотреть.
Олег ей не поверил. Но сказал он это правильно, и она кивнула правильно, и до поры до времени этого хватало.
Снег пошёл гуще. Город опускался к воде кварталами, мокрыми от снега крышами, редкими окнами, и где-то там, в чёрной промзоне у бухты, за глухим забором, на бетонной стройке, которую начинал её отец, держали её отца, и выбивали из него место, где спрятана бумага, ради которой всё и затевалось пятнадцать лет назад.
Телефон Олега зазвонил, когда до поворота на мост оставалось два квартала.
Незнакомый номер. Тот же.
Олег посмотрел на экран, на Катю, и поднял трубку левой, не сбавляя хода.
— Слушаю, — сказал он.
— Доброй ночи ещё раз, Олег, — сказал спокойный голос, ровный, без говора. — Хочу тебя похвалить. Грузовик это красиво. Хабаровские номера, на север, гружёный. Я даже минут двадцать смотрел, как ты прилежно ползёшь к перевалу. А потом подумал: не такой ты человек, чтоб ночью, когда взяли твоего хозяина, спокойно ехать в Хабаровск. И снял с грузовика своего человека. Зря только солярку жёг.
Олег молчал. Рука на руле не дрогнула.
— Так вот, условия. На рассвете, в шесть, ты привезёшь конверт. Тот, что у тебя в кармане. Запечатанным. Один, без девочки, без своего вояки-приятеля и без капитана Громова, которого ты уже подключил, я знаю. Куда привезти, я скажу в полшестого, не раньше. Привезёшь конверт, отдашь, не вскрывая, получишь Игоря Сергеевича. Живого. Не привезёшь или приедешь не один, и к утру у девочки не станет отца. Выбор у тебя простой, и времени до рассвета достаточно, чтобы выбрать правильно. Спокойной ночи. На этот раз окончательно.
Гудков не было. Голос пропал.
Олег опустил телефон. Впереди вспыхнул зелёным светофор на повороте к мосту, и за мостом, в темноте, лежал Чуркин.
— Что он сказал, — спросила Катя.
— Он знает про грузовик, — сказал Олег. — Он знает про Громова. И он назначил на рассвет обмен. Конверт на твоего отца. Прийти одному, без тебя.
— Это ловушка, — сказала Катя.
— Это ловушка, — сказал Олег. И свернул на мост.
Следующая глава: