Глава 33
Ворота закрылись за длинной машиной, и площадка снова стала тёмной — только наверху, в диспетчерской, горело то же окно. За забором стихло. Калитка, собака, две машины. И где-то там, внутри, шёл к Игорю человек, которого Катя знала с детства.
Олег отвёл её за бытовку, к машинам, в тень, где ждали Дмитрий и его двое.
— Узнала, — сказал Дмитрий, глядя ей в лицо.
— Узнала, — сказала Катя. Голос держала ровно, а руки нет, и она спрятала их в рукава. — Он бывал у нас. Когда я была маленькая, он приходил, отец его сажал за стол, они закрывались в кабинете. Потом он перестал приходить, и про него дома не говорили. Я думала, они разошлись по делам. Его зовут...
— Не сейчас, — сказал Олег. — Имя потом. Имя у меня в кармане, оно никуда не денется. Сейчас важно одно: он не дома и не в конторе. Он тут. Приехал ночью, на брошенную стройку, сам, к связанному человеку. Так не ездят, чтоб поговорить. Так ездят, чтоб закончить всю эту историю.
Катя молчала. Олег не видел в темноте её лица, только слышал, как она дышит — медленно, глубоко, как дышат, когда держат то, что рвётся наружу. Человек, который когда-то качал её на колене, сидел в их кухне, улыбался её отцу и пил его чай, был сейчас в нескольких шагах, наверху, под жёлтой лампой, и говорил с её отцом тем самым голосом из трубки.
— Что я делаю, — сказала она.
— Сейчас скажу, — ответил Олег. — Слушай внимательно, один раз.
Дмитрий смотрел на него.
— Думаешь, не дотянет до шести, — сказал он.
— Уверен, что не дотянет, — сказал Олег. — Обмен на рассвете он назначил мне вчера, по телефону, когда сам ещё сидел где-то в тепле и думал, что управится руками своих людей. А теперь он сорвался сюда среди ночи. Это значит, дело пошло не так, как он хотел. Игорь не говорит, где документы. Или говорит не то. И хозяин приехал давить сам. Когда такой человек приезжает давить сам, он не оставляет работу на потом. До шести Игоря может уже не быть. Ждать нельзя. Идём сейчас.
— Сейчас, — повторил Дмитрий, и в этом слове не было вопроса.
Олег разложил всё коротко, как раскладывают перед тем, как сделать.
— Телефоны лежат у моей машины, у автобазы. Пусть лежат. Хозяин думает, что я сижу там с конвертом и жду шести, послушный дурак. Хорошо. Этот дурак ему сейчас и поможет: пока хозяин думает, что я далеко и не дёргаюсь, он сюда лишних людей не зовёт. Заходим тихо, не на свет.
Он повернулся к одному из людей Дмитрия, к местному.
— Ты к воротам, с той стороны, откуда подходил Дмитрий, — сказал он местному. — Сигнала по телефону не будет, телефоны лежат у машины. Смотри на торец со стороны воды. Как увидишь, что мы оттуда тащим человека, — тогда и шуми, ни секундой раньше. Не геройство, шуми. Подпали что-нибудь в бочке у забора, кинь железякой по их машине, подойди к собаке, чтобы она залаяла. Чтоб те двое, что курят во дворе, и тот, что в будке, кинулись к воротам, к огню, прочь от диспетчерской и от воды. Полминуты их внимания на воротах мне хватит, чтоб увести Игоря. А потом уходи в темноту и под руку не лезь.
— Сделаю, — сказал местный.
— Ты, — сказал Олег второму, тому, что с Ханкоя, — стоишь на дороге, на въезде. Третья их машина возвращается с трассы. Как увидишь фары, дай нам знать. Свети фонарём в небо, два раза. Кто-нибудь из нас да заметит. И прикрой нам отход к воде.
— А Громов, — сказал Дмитрий.
— Я ему звонил перед тем, как телефон лёг в бардачок, — сказал Олег. — Он с двумя своими стоит у выезда, на гражданской, мотор не глушит. Я дал ему срок: если через час мы не выйдем на связь, заходит в открытую, со всем, что есть, и пусть наверху узнают. Час я ему дал не зря. За час мы либо вынесем Игоря, либо уже не вынесем.
Дмитрий кивнул.
— А мы трое, — сказал он.
— Мы трое — внутрь, — сказал Олег. — Через подвал, как Катя сказала. С тёмного торца, со стороны воды, мимо калитки, мимо собаки, мимо окна. Катя ведёт до первого этажа и садится в углу, где печь. Дальше мы с тобой. Игоря берём, спускаем тем же ходом, через подвал к воде, и там нас встречает машина.
Дмитрий помолчал секунду.
— Ты понимаешь, что лезешь к нему сам, — сказал он негромко, не для чужих ушей. — Не на обмен, где можно тянуть и торговаться. В дом, где он, и где его люди. Если что-то пойдёт криво наверху, я тебя оттуда не вытащу, я буду занят Игорём. Ты это держи в голове.
— Держу, — сказал Олег. — Игорь первый. Что бы со мной ни случилось— Игоря вниз и к воде, и не возвращаться. Это приказ тебе, не просьба. Понял?
— Понял, — сказал Дмитрий, и больше об этом не говорили.
Он посмотрел на Катю.
— До первого этажа, — сказал он. — И в угол. Что бы ни услышала наверху, ты не идёшь наверх. Ты сидишь и ждёшь, пока мы спустим отца к тебе. Это и есть твоя работа сегодня — довести и не помешать. Поняла?
— Поняла, — сказала Катя. На этот раз Олег ей поверил.
Он на секунду прижал ладонь к груди, к внутреннему карману, где лежал заклеенный конверт. Имя того, кто сидел сейчас наверху, было при нём, под рукой, и вскрывать его так и не понадобилось. Олег застегнул куртку доверху, чтоб не цеплялась, размял левую — правая к ночи слушалась всё хуже, но левой ему хватало всю жизнь. Посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали без четверти три. До рассвета было ещё далеко, а до возвращения третьей машины — неизвестно сколько, и это «неизвестно» лежало на них тяжелее всего.
— Пошли, — сказал он. — Тихо и быстро. Быстро — это не бегом. Быстро — это без лишнего шума.
К воде спускались низом, вдоль глухой стены, той же дорогой, что уже знали. Ветер с залива бил в лицо мокрой крупой, и крупа была теперь союзником: она глушила шаги, слепила того, кто стал бы вглядываться в темноту, и заметала следы на грязном снегу за их спинами.
Глухая стена забора кончилась у самой воды, и там был пролом — две плиты разошлись, и в щель, боком, человек проходил. За проломом начиналась территория стройки, и до тёмного торца малой коробки оставалось шагов двадцать открытого места, без укрытия, по битому щебню под снегом. Двадцать шагов, на которых их не прикрывало ничего, кроме темноты и ветра.
Олег пошёл первым, низко, не быстро. Дмитрий за ним, Катя третьей, шаг в шаг, как договорились. Собака у дальней калитки молчала: ветер шёл от неё к ним, и запах их она не чуяла. Двое во дворе курили у машин, спиной к воде, грелись, лиц от огонька было не видать, и сами они в темноте за машинами Олега не видели. Двадцать шагов прошли как двести.
С торцевой, водяной стороны здания было черно. Внедорожники стояли носами в другую сторону, к воротам, и сюда не доставал ни их свет, ни свет окна сверху. Кривая железная лестница уходила вверх, в темноту, по дальней стене. Под ней, у самой земли, Олег на ощупь нашёл то, что обещала Катя: низкую железную дверцу, ушедшую в бетон, перекошенную. Он потянул. Дверца не поддалась. Потянул сильнее, левой, упёршись ногой в порог. Что-то скрипнуло, и створка пошла, открылась на ладонь, и из чёрного зева пахнуло холодом, сыростью и старой землёй.
Скрип ушёл в ветер, но Олег всё равно замер, прижал ладонью створку, чтоб не качнулась, и слушал. Собака у дальней калитки голоса не подала. У машин никто не шевельнулся — двое всё так же стояли спинами, грелись, и красные точки их сигарет не дрогнули. Голос наверху, в светящемся окне, не сбился. Ветер съел скрип, как съедал этой ночью всё. Олег досчитал про себя до десяти, до двадцати. Тихо. Можно было лезть.
— Кирпич, — выдохнула Катя за плечом. — Внизу справа должен лежать кирпич, мы им подпирали. Если он там, дверь так и не закрыли с тех пор.
Олег провёл рукой по земле справа от порога. Пальцы наткнулись на половинку кирпича, мокрую, вросшую в грязь. Олег ничего не сказал. Отвёл дверцу до конца и первым полез в темноту.
Подвал был низкий, в полроста, и идти пришлось согнувшись, на ощупь, по холодному бетону. Темнота стояла полная, без единой искры, такая, в какой глаза перестают видеть и человек ориентируется руками. Под ногами хлюпала вода, тонкая, ледяная, натёкшая за годы через прохудившуюся крышу куда-то сюда, в самый низ. Пахло сырой землёй, ржавчиной и чем-то ещё, мёртвым и старым, как пахнет в местах, куда пятнадцать лет не ступала нога.
Олег вёл рукой по стене слева, Дмитрий держался за его плечо, Катя — за плечо Дмитрия, и она шептала, куда идти, одними губами, к самому уху Дмитрия, а тот передавал дальше: прямо, держись стены, скоро будет столб, обойти справа.
Столб возник под рукой Олега именно там, где сказала Катя, — бетонная опора, мокрая, в наростах. Олег обошёл её справа и пошёл дальше, и вера в этот шёпот в полной темноте была сейчас единственным, что у них было. Катя не видела ничего, как и они. Она вела их по дому, которого пятнадцать лет не было в её жизни, по памяти девчонки, таскавшей тут кабель на спор, и память её не подводила.
На середине подвала Олег встал. Впереди, под рукой, стены не было. Пусто. Он повёл рукой влево, вправо — пусто, бетон ушёл из-под ладони. В полной темноте потерять стену значило потерять всё разом: направление, счёт шагов, единственную нить, что вела их в чужом доме. Олег застыл, чтоб не сбить хотя бы тот счёт, что держал в голове, и ждал.
— Кать, — выдохнул Дмитрий назад, ей. — Стена кончилась раньше.
Секунду она молчала, и в эту секунду Олег слышал, как капает вода и как наверху, через перекрытие, всё ходит мерным шагом один человек.
— Это не конец, — шепнула Катя. — Это ниша. Под лестницей наружной. Стена есть, она ушла вглубь на шаг. Возьми левее, найдёшь угол, и стена начнется снова. Лестница наверх сразу за углом.
Олег взял левее. Пальцы нашли угол, потом снова стену, и за ней, на ощупь, — нижнюю ступень внутренней лестницы, бетонной, со срезанными краями.
Где-то наверху, над их головами, через перекрытие, всё отдавались шаги. Один человек ходил по второму этажу, мерно, туда-сюда. И голос. Слов было не разобрать, только ровный, спокойный звук, без подъёмов и срывов, и от этого ровного звука Олегу было холоднее, чем от подвальной воды в ботинках.
Тот самый голос. Из трубки. Теперь живой, в десяти метрах над головой.
Они поднялись по бетонной лестнице на первый этаж и остановились, прижавшись к стене, в холодной пустой комнате. Окон с этой стороны не было, но сверху, через широкие щели в перекрытии и через проём лестницы на второй этаж, падал слабый жёлтый отсвет лампы и тянуло теплом. В углу темнела печь, та самая, что складывали прорабы под временное жильё, когда стройка ещё жила. Кто-то протопил её недавно — кирпич ещё дышал остатком тепла. Протопили для хозяина, чтоб тот не мёрз, пока работает.
— Здесь, — выдохнул Олег Кате на ухо, без голоса. — Угол. Сядь. Не вставай.
Катя опустилась в угол, спиной к стене, подтянула колени. В темноте Олег видел только бледное пятно её лица, поднятое вверх, к перекрытию, за которым был отец.
Олег присел рядом на корточки, на секунду.
— Что бы наверху ни было слышно, — сказал он ей в самое ухо, без голоса. — Голос его, крик, тишина. Ты сидишь. Если ты сорвёшься наверх, я брошу всё и пойду за тобой, и тогда не вытащу никого. Ты сидишь и тем спасаешь себя и отца. Это и есть самое трудное, я знаю. Ты сможешь.
Катя нашла в темноте его рукав, сжала на миг, отпустила. Это и был ответ.
Олег тронул Дмитрия. Дальше — двое.
Они двинулись через пустую комнату к свету, бесшумно, держась стен. С каждым шагом сверху делалось теплее, светлее, и голос становился разборчивее. Человек наверху говорил спокойно, негромко, по-домашнему, как говорят за своим столом. Спокойно так говорят те, кто уверен, что им не помешают. Олег и шёл затем, чтобы помешать.
Внутренняя лестница на второй этаж шла из этой же комнаты, узкая, в один пролёт. Наверху, в проёме, лежал жёлтый свет лампы и падала на стену длинная тень того, кто ходил. Шаги остановились. Голос продолжал, тихо, ровно, и теперь, ближе, Олег разобрал слова.
— ...сам выбрал, Игорь Сергеевич, — говорил голос. — Пятнадцать лет назад я предлагал тебе по-доброму. Сесть, поговорить, поделить. Ты выгнал меня из кабинета, сказал, со мной за один стол не сядешь. А ведь сел потом. Сколько раз сел, чай мне наливал, дочь твоя у меня на коленях сидела маленькая. Ты просто не знал, что это я. Вот это и есть самое сладкое — годами быть за столом у того, кто тебя выгнал, и чтоб он тебе подливал и не знал, кого поит.
Игорь молчал.
— Твой друг тоже молчал, — сказал голос, без нажима, всё так же ровно. — Помнишь его. Гордый был, как ты. Я и ему дал выбрать. Он выбрал гордость. И где он теперь, и где его гордость. А ведь мне всего-то нужны две папки. Скажешь, где бумаги, — доживёшь до утра, и дочь твою я не трону. Не скажешь — найду их и без тебя. И начну искать с неё.
Тогда Игорь заговорил. Голос у него был хриплый, сорванный, но твёрдый.
— Бумаги ты не найдёшь, — сказал он. — Ни со мной, ни без меня. Я их так положил, что, когда меня не станет, они всплывут сами, и всплывут так, что тебе мало не покажется. Тронешь Катю — всплывут на день раньше. Так что живой ия тебе нужнее. Думай теперь сам.
Голос наверху помолчал. А потом тихо засмеялся, коротко, без веселья.
— Складно, — сказал он. — Только это блеф, и мы оба это знаем. Я тебя, Игорь, читал пятнадцать лет, дольше, чем читал жену. Нет у тебя такой страховки. У тебя есть упрямство, и есть дочь, и больше ничего. Упрямство я из тебя выну до рассвета. А дочь у меня будет к обеду.
Олег уже шёл вверх.
На середине лестницы, на повороте, стоял человек. Пятый, тот, что был внутри. Он стоял спиной к ним, привалившись к стене, смотрел вверх, в светлый проём, слушал, как хозяин говорит с пленником, и не ждал ничего за спиной, из тёмного нутра дома, из которого, он знал, прийти было некому.
Олег поднялся по ступеням беззвучно, как ходил когда-то по таким же тёмным лестницам в другой стране, и снял человека со ступени тихо — рукой, локтем, всем весом, зажав звук раньше, чем тот успел появиться. Дмитрий принял обмякшего человека снизу, придержал, опустил на ступени без звука. Олег выждал. Наверху голос всё говорил, ровно, не сбившись. Не услышал.
Олег поднялся выше, к самому проёму, и остановился за косяком, в тени, на границе тьмы и жёлтого света. Отсюда видно было комнату.
Игорь сидел на стуле посреди голого бетона, привязанный, в своей светлой рубахе, и лицо у него было серое, разбитое с одной стороны, и глаза смотрели прямо перед собой, в одну точку, не на того, кто говорил, а мимо, в стену, с тем упрямством, которое Олег знал по нему ещё с тех дней, когда Игорь был не отцом у окна, а хозяином порта.
Над ним, спиной к двери, стоял человек в дорогом пальто с поднятым воротником, тот, что вышел из длинной машины. Он держал руки за спиной и говорил негромко, разглядывая Игоря сверху.
Олег за косяком прочёл комнату в одно касание, как читал всегда, прежде чем войти. Окно на площадку — за спиной у хозяина, далеко. Стол у стены, на столе что-то лежит, тускло отсвечивает. Игорь привязан верёвкой, не цепью и не железом, — верёвку можно разрезать в три счёта. Руки у хозяина за спиной, в перчатках, и что в них, не видно, и это «не видно» Олегу не нравилось больше всего. Других в комнате нет, пятый остался на лестнице. Дмитрий за плечом, дышит ровно, ждёт. Всё это Олег увидел и сложил раньше, чем додумал до конца первую мысль.
Он шагнул в проём.
Половица под ногой не скрипнула. Свет лампы не дрогнул. Олег не издал ни звука.
И всё равно человек в пальто медленно перестал говорить. Постоял так, спиной, будто прислушиваясь к перемене воздуха в комнате. А потом заговорил снова — тем же ровным, спокойным голосом, не повышая его, не оборачиваясь.
— Долго же ты сидел в машине, Дворник, — сказал он. — Я уж решил, ты и вправду дурак.
Игорь поднял голову. Увидел в дверях Олега — одного, в свету, шагнувшего к человеку, который знал про него всё, до старого позывного, который тот не слышал пятнадцать лет. И коротко, чуть заметно, качнул головой из стороны в сторону. Уходи.
Человек начал поворачиваться.
Следующая глава: