— Машина.
— Кухня.
— Ты каждый год.
— А ты каждый день.
— Давай посчитаем.
— Давай.
Мы сидели на кухне, которую Лена хотела уничтожить. То есть заменить. То есть вырвать с корнем, вместе с облупившейся плиткой, рассохшимися шкафчиками и краном, который уже полгода пел арию при каждом повороте вентиля.Я сидел и наблюдал за краном, который дрожал, готовясь к очередному «у», и размышлял: «А может, действительно, пришло время его поменять?»?»
А потом я вспоминал машину.
Нашу «Мазду». Двенадцать лет. Пробег — двести сорок тысяч. Кондиционер дышит через раз, магнитола ловит только «Радио России», а задняя левая дверь открывается только с улицы. Но она ездила. И я её любил. А кухня... ну кухня. Она тоже работала.
— Серёж, произнесла Лена, ставя передо мной кружку с растворимым кофе, — пожалуйста, давай серьёзно. Давай серьёзно.
— Я серьёзно. Машина.
— Ты говоришь серьёзно, как будто табуретка, — Лена села напротив и подперла голову рукой. — Ты можешь хоть немного представить, что я чувствую, когда каждое утро прихожу на эту кухню и вижу этот ужас?. — Ты можешь хотя бы попытаться представить, что я чувствую, когда каждое утро прихожу на эту кухню и вижу этот кошмар?
— Я прихожу в гараж и вижу машину, которая скоро рассыплется.
— Машина рассыплется через два года. Кухня рассыпалась ещё при Путине.
— При каком?
— Неважно.
Так начинался каждый наш разговор последние три недели. Мы ходили по кругу, как по кольцевой: разгонялись до крика, потом тормозили, выдыхали и начинали заново. Вечером — перемирие. Утром — новый виток.
Денег у нас было ровно на что-то одно. Триста пятьдесят тысяч — премия, копившаяся два года, плюс то, что удалось отложить с отпускных. Триста пятьдесят. По нынешним временам — не миллион, но и не слезы. Хватало либо на приличную кухню со сборкой, либо на четырёх-пятилетнюю машину в нормальном состоянии. Либо-либо. Не то и другое.
— Посчитаем, — сказал я, доставая листок.
— Посчитаем, — эхом отозвалась Лена.
Я написал: «Кухня». И рядом: «Машина».
— Кухня — это триста двадцать со сборкой. Остаётся тридцать тысяч. На них я даже колёса не куплю.
— А мне на тридцать тысяч — нечего делать на кухне, которую ты предлагаешь не менять.
— Я не предлагаю не менять. Я предлагаю подождать.
— Сколько? — она подалась вперёд. — Год? Два? Серёж, этой кухне пятнадцать лет. Плитка отваливается, ящики заедают, на антресолях живёт моль, которую я не могу вывести с прошлого сентября. Ты хочешь ждать?
— Я хочу, чтобы мы не встали посреди трассы.
— Мы не встанем. Она ещё год проездит.
— Ты механик?
— Я оптимист.
— Одно и то же.
Лена закатила глаза и отпила кофе.Кофе разливался по всей кухне дешёвый растворимый, с горчинкой, который мы пили, потому что «кофемашина — это лишние траты». Кофемашина, кстати, стоила шесть тысяч. Мы спорили о трёхстах пятидесяти тысячах и экономили на кофе. Смешно.
На следующий день Лена притащила каталоги.
Она разложила их на столе — глянцевые, с фотографиями кухонь, от которых у меня закружилась голова. Белые фасады. Серые фасады. Фасады под дерево. Столешницы из искусственного камня. Ручки матовые, ручки хромированные, ручки скрытого монтажа. Я листал и чувствовал, как тают мои аргументы. Кухни были красивые. Очень. В них хотелось заходить. Хотелось варить кофе. Даже растворимый.
— Вот эта, — Лена ткнула пальцем в страницу. — Серая, с деревянной столешницей. Посмотри, какой фартук. Это стекло, за ним можно подсветку сделать.
— Сколько?
— Сто девяносто без техники.
— А с техникой?
— Мы можем оставить старую технику. Плита ещё работает. Холодильник работает.
— Холодильник, — говорю я, ревет как трактор.
— Он гудит уже пять лет. Ничего.
— Ты предлагаешь новую кухню со старым холодильником?
— Я предлагаю компромисс, — Лена поджала губы. — Я согласна на машину. Через год. Сейчас — кухня.
— А я согласен на кухню. Через год. Сейчас — машина.
— Ты повторяешь мои слова.
— Потому что логика симметрична.
— Твоя логика — это моя логика наоборот.
— Значит, мы оба логичны.
— И оба не правы.
— Или оба правы. С какой стороны посмотреть.
Лена замолчала. Полистала каталог. Я смотрел на неё — на то, как она держит страницы, как проводит пальцем по глянцевой столешнице. Она делала этот жест уже сотый раз за месяц. И каждый раз её лицо менялось. Становилось мягче. Как будто она уже жила на этой кухне. Как будто она уже резала там салат, слушала музыку, смотрела в окно на наш старый двор.
— Лен, — сказал я тихо.
— Что?
— Ты правда этого хочешь?
Она подняла глаза. Убрала руки под стол.
— Я устала, Серёж. Я не хочу жить в ремонте. Я хочу жить в доме, где красиво. Где не стыдно позвать гостей. Где я могу приготовить ужин и не думать, что у меня сейчас отвалится ручка.
— Ручка не отваливается. Она просто...
— Она просто держится на честном слове и изоленте! — Лена почти крикнула. — Ты вообще замечаешь, что у нас ящик для овощей открывается только лёжа?
— Замечаю. Я просто привык.
— Вот именно. Ты привык. А я нет.
Она встала, подошла к плите, налила ещё воды в чайник. За окном гудел город — далёкий, равнодушный. Чайник закипел. Лена насыпала кофе в кружку, залила кипятком. Запах растворимого кофе поплыл по кухне.
— Завтра поедем смотреть машину? — спросила она, не оборачиваясь.
— Поедем, — сказал я. — И кухню посмотрим.
Мы съездили в автосалон. Я честно смотрел «Фольксваген» за триста сорок — серый, с пробегом восемьдесят тысяч, в хорошем состоянии. Он был удобный. Тихий. Кондиционер работал. Лена сидела на пассажирском и молчала.
— Нравится? — спросил я.
— Хорошая машина.
— «Хорошая» — это как «вкусный суп», когда он невкусный?
— Нет. Правда хорошая. Просто я представила, как мы на ней едем, а дома — старая кухня. И мне стало грустно.
— А когда я смотрю на кухню в каталоге, я представляю, как мы стоим на трассе с пробитым радиатором.
— Радиатор не пробьётся.
— Ты механик?
— Я оптимист.
— Мы это уже проходили.
Мы не купили «Фольксваген». Мы поехали домой. На нашей старой «Мазде», которая по дороге начала дёргаться на второй передаче.
— Видишь? — сказал я.
— Вижу, — вздохнула Лена.
Вечером мы расположились в зале, далеко от кухни, и пили чай.. Кофе кончился. Лена вертела в руках телефон, я читал какую-то статью, не вникая. Между нами лежал каталог кухонь. И рядом — распечатка с характеристиками «Фольксвагена». Два полюса. Два желания. Одна семья.
— Может, кредит? — сказала Лена.
— Мы договаривались без кредитов.
— Тогда давай монетку.
— Судьбу не подкупишь.
— Тогда что?
— Не знаю.
Решение пришло утром. Вернее, не решение. Холодильник.
Я проснулся от тишины. Обычно наш старый «Индезит» гудел ровно, басовито, как далёкий теплоход. А тут — ничего. Я встал, вышел на кухню, открыл холодильник. Свет не горел. Тихо. Морозильник начал подтекать — на полу уже собралась лужица.
— Лен!
Она пришла, посмотрела, села на табуретку и засмеялась.
— Ты чего? — спросил я.
— Вселенная, — сказала она сквозь смех. — Вселенная за нас всё решила.
— В смысле?
— Серёж, холодильник умер. Если мы купим машину, у нас не будет холодильника. Мы не можем купить холодильник, потому что все деньги уйдут на машину. А без холодильника нам некуда будет класть продукты, которые мы привезём на этой новой машине.
— Мы можем купить дешёвый холодильник за двадцать тысяч.
— А кухню?
— Что кухню?
— Холодильник в старую кухню?
Я представил. Новый белый холодильник на фоне облупившейся плитки, рассохшихся шкафчиков и ящика, который открывается только лёжа. Это выглядело так же нелепо, как новые колёса на ржавом кузове.
— Ладно, — сказал я.
— Что «ладно»?
— Кухня.
— Что? — Лена перестала смеяться.
— Давай кухню. Правда. Холодильник сдох — это знак. Сделаем кухню, купим нормальный встроенный холодильник, посудомойку...
— Посудомойку? — её глаза загорелись.
— Посудомойку, — подтвердил я.
— А машина?
— А машина подождёт. Год. Ты обещала.
— Я обещала, — Лена встала с табуретки и обняла меня. Я стоял, обнимал её в ответ и смотрел через её плечо на кран, который, кажется, перестал петь. Или просто взял паузу.
Дальше завертелось. Мы вызвали замерщика. Лена три дня спорила с дизайнером о расположении розеток. Я спорил с Леной о бюджете — она хотела столешницу подороже, я настаивал на том, что посудомойка важнее. В итоге мы ужались, нашли баланс, заказали кухню. Сроки — три недели. Три недели мы жили с картонными коробками вместо шкафчиков, микроволновкой на полу и чайником на подоконнике. Питались в основном доставкой. Кофе, кстати, перешли на зерновой — нам подарили кофемашину родители, когда узнали про ремонт. Теперь на кухне пахло не растворимым, а свежемолотым. И мы пили его из новых кружек, которые Лена купила «под цвет фасадов».
Когда кухню наконец установили, был вечер. Мы стояли в дверях и смотрели. Серые матовые фасады. Деревянная столешница. Стеклянный фартук с мягкой подсветкой. Встроенный холодильник гудел еле слышно. Посудомойка тихо домывала первую партию. На столе — ваза с цветами, которые Лена купила «на новоселье кухни».
— Ну как? — спросила она.
— Красиво, — сказал я. — Очень.
— Ты не жалеешь?
— О машине? Жалею. Но машина — это на год. Кухня — это на десять лет. Я посчитал.
— Ты посчитал? — Лена улыбнулась.
— Да. Стоимость одного ужина на новой кухне — триста рублей в пересчёте на амортизацию. Стоимость одной поездки на новой машине — тысяча. Кухня выгоднее.
— Ты невозможный.
— Я инженер.
Я вышел во двор, открыл нашу «Мазду», сел в водительское кресло. Руль, потёртый до блеска в том месте, где я держал его правой рукой. Запах бензина и старой кожи. Я провёл ладонью по панели. «Год, — сказал я ей. — Всего год». Она не ответила. Она вообще давно молчала — даже двигатель запускался с третьего раза.
Мы сидели на новой кухне, пили вино, смотрели на подсветку фартука. Где-то за окном сигналили машины, и я на секунду представил, как через год мы сядем в новую — с кондиционером, с нормальной магнитолой, с задней левой дверью, которая открывается изнутри. И поедем куда-нибудь далеко. А когда вернёмся, нас будет ждать эта кухня. Серая. Тёплая. Наша.
— Лен.
— М?
— Через год — машина. Обещаю.
— Я помню, — она подняла бокал. — За кухню.
— За машину, — сказал я.
— И за холодильник, — добавила она. — Который нас рассудил.
Мы чокнулись. Кран на новой мойке молчал. Я специально выбирал этот — с керамическим картриджем и плавным ходом. Лена тогда сказала: «Ты выбираешь кран, как будто это стартер».— «Потому что кран – это главное», — сказал я.. Теперь она, кажется, была согласна.
Рекомендуем почитать