Глава 49
В начале апреля лёд на болоте вспучило, и вода пошла поверху, заливая низины и превращая дорогу в непролазное месиво. Лагерь на несколько недель оказался отрезанным от мира надёжнее, чем зимой, когда снег сковывал землю, а реки стояли. Теперь же любое сообщение с райцентром прекратилось: ни лесовозы, ни случайные попутки не рисковали соваться в распутицу. Горелов и Костя остались вдвоём — если не считать Тани, которая по-прежнему спала на кровати в домике начальника, — и это вынужденное отшельничество странным образом сблизило их ещё больше.
Они выработали распорядок, почти военный по своей чёткости. Подъём в шесть. Костя топит печь и готовит завтрак — каша, чай, иногда оладьи, если находится мука. Горелов обходит территорию: сначала линейка, где на холмике уже колосилась молодая трава, потом колодец (вода чистая, холодная, без признаков земляного молока), потом корпуса. Корпус №3 он обходил стороной — не из страха, а из уважения к мёртвым. Иногда ему казалось, что оттуда доносится тихий звон, но он списывал это на ветер.
В восемь они завтракали вдвоём за столом, на котором лежали дневники — Воронцова и вожатого, — стопка писем от Варвары Петровны, блокнот с наблюдениями и берестяная свистулька. Потом Костя шёл расчищать снег — вернее, то, что от него осталось. Теперь это была уже не борьба с сугробами, а скорее уборка: он сгребал прошлогоднюю листву, чинил прохудившуюся крышу сарая, подновлял забор. Горелов брался за топор — дрова на следующую зиму нужно заготавливать уже сейчас. Ритм их работы — взмах топора, удар молотка, скрип лопаты — сам собой складывался в музыку, и Костя иногда ловил себя на том, что насвистывает тот самый ритм: бум-бум-бум — пауза — бум-бум. Это больше не пугало его. Это стало частью жизни.
Таня лежала в своей комнате. Варвара Петровна, уезжая, велела раз в день проверять её пульс и записывать результат в тетрадь. Горелов делал это по утрам, перед завтраком: садился на стул у кровати, брал её запястье — тонкое, как птичья косточка, — и считал. Двадцать ударов в минуту. Всегда двадцать. Иногда ему казалось, что она сжимает его пальцы в ответ, но он убеждал себя, что это игра воображения. Один раз, в середине апреля, он заметил, что её губы шевелятся — беззвучно, как будто она говорит во сне. Он наклонился ближе, затаив дыхание, но не услышал ни звука. Только ритм. Тот самый. Она дышала в такт.
Костя, когда заходил к ней (он делал это каждый вечер, перед тем как лечь спать), ставил на тумбочку свежие цветы. Сначала подснежники — те самые, что пробились на холмике. Потом, когда сошёл снег, — мать-и-мачеху, медуницу, сон-траву. Он разговаривал с ней: рассказывал, как прошёл день, какая погода, что написал в письме Варваре Петровне. Иногда читал вслух — «Тимура и его команду», которую нашёл среди книг на полке. Ему казалось, что, когда он читает, её улыбка становится чуть заметнее. Может быть, это было правдой. Может быть, просто свет так падал.
В мае пришло письмо от Варвары Петровны. Она сообщала, что приедет летом — в июле или августе, как только позволит работа. Ещё она писала, что её отчёт о «Субстрате-Г» принят в областном архиве под грифом «Секретно», и она надеется, что это убережёт лагерь от посторонних. «Я сделала всё, что могла, — писала она. — Остальное — за вами». Горелов прочитал письмо, сложил и убрал к остальным. Он понимал: Варвара Петровна не просто приедет проведать. Она приедет, чтобы увидеть Таню. И, возможно, чтобы остаться.
В июне, когда ночи стали совсем короткими, а комары — невыносимыми, в лагере появился гость. Костя, обходивший территорию, заметил на тропе, ведущей от Погоста-на-Щелье, фигуру. Человек шёл медленно, опираясь на палку, и при каждом шаге останавливался, чтобы перевести дыхание. Костя окликнул его — человек поднял голову, и Костя узнал его. Это был почтальон из райцентра, пожилой мужик по фамилии Ефимов, который раз в месяц доставлял им корреспонденцию. Обычно он оставлял письма в деревне, у дома бабы Нюры, а в лагерь не заходил — боялся. Но сегодня он пришёл сам.
— Вам посылка, — сказал он, отдуваясь. — Из Архангельска. Тяжёлая. Я уж думал, не донесу.
Он протянул Косте деревянный ящик, сколоченный на совесть, с надписью «Вскрыть осторожно». Костя поблагодарил, предложил зайти, выпить чаю, но почтальон отказался — спешил обратно. Он ушёл, оглядываясь на лагерь с тем же выражением, с каким местные жители всегда смотрели на это место: страх пополам с почтением.
В ящике оказались книги. Медицинские учебники — анатомия, физиология, терапия, — и ещё несколько томов художественной литературы: Пушкин, Чехов, Тургенев. Варвара Петровна собирала для Тани библиотеку. «Когда она проснётся, — писала она в приложенной записке, — ей нужно будет навёрстывать. Пусть пока книги лежат. Это... как якорь. Как обещание». Горелов аккуратно расставил книги на полке, рядом с дневниками. Полка теперь была полна.
В конце июня Таня заговорила.
Это случилось ночью. Горелов дежурил — он часто не спал по ночам, сидел у кровати с керосиновой лампой и смотрел на спящую. Костя спал в соседней комнате. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль. И вдруг Таня вздохнула — глубже, чем обычно, — и её губы шевельнулись.
— Папа, — прошептала она. — Я здесь.
Горелов замер. Он не был уверен, что не ослышался. Но через минуту она заговорила снова:
— Они спят. Хоровод спит. Я держу их. Всё хорошо.
Голос её был слабым, как дуновение ветра, но слова звучали отчётливо, спокойно, умиротворённо. Она не проснулась — её глаза оставались закрытыми, а пульс — ровным. Но она говорила. Значит, там, на границе, она была в сознании. Она сторожила.
Горелов разбудил Костю. Тот прибежал, заспанный, встревоженный, и они вдвоём слушали, как Таня шепчет во сне. Она больше не произносила слов — только иногда её губы двигались, будто она отвечала кому-то невидимому. К утру она затихла. Но её улыбка теперь была явственной — не слабой, не призрачной, а настоящей, как у человека, который видит хороший сон.
— Она там, — сказал Костя. — Она с ними. С отцом. С бабой Нюрой. С дядей Колей. Она их сторожит.
— Да, — ответил Горелов. — А мы сторóжим её.
На следующий день он написал Варваре Петровне длинное письмо — самое подробное за всё время. Он описал всё: как Таня заговорила, что сказала, каким голосом, сколько раз. Он спрашивал, что это может значить с медицинской точки зрения, но сам уже знал ответ. Это не было медицинским феноменом. Это было чудо. Или договор. Или и то, и другое.
Июль и август прошли спокойно. Варвара Петровна приехала в середине июля — на три недели. Она осмотрела Таню, сделала записи в своей тетради (пульс — ровный, кожа — тёплая, трещинки на висках — без изменений, волосы — белые, но мягкие и живые), подтвердила, что состояние стабильное, и провела с ними остаток лета. Она много разговаривала с Гореловым — о будущем лагеря, о том, что будет, когда они состарятся и не смогут сторожить. Они решили: нужно искать преемников. Не сейчас, но когда-нибудь. Может быть, Лёнька и Света согласятся. Может быть, кто-то ещё. Это дело не должно умереть.
В конце августа Варвара Петровна уехала, пообещав вернуться следующей весной. Костя проводил её до райцентра, пополнил запасы, получил почту и вернулся в лагерь. Осень наступала медленно, золотая, тихая, безветренная. Лес стоял в багрянце и золоте, и по утрам над болотом клубился туман — обычный, осенний, без признаков Глуби.
В сентябре, в день, когда Таня заснула, они устроили что-то вроде поминок. Не грустных — скорее, памятных. Костя напёк оладий (муку прислала тётя Паша, вспомнив о них), заварил чай со смородиновым листом. Горелов достал из погреба банку варенья. Они сидели за столом втроём — Горелов, Костя и Таня, которая лежала на кровати, — и молча ели. Потом Костя взял барабан и тихо, почти неслышно, забил. Тот самый ритм. Горелов закрыл глаза и слушал. Ему казалось, что земля под ними дышит в такт.
— Как думаешь, — спросил Костя, не переставая стучать, — она счастлива? Там, где она сейчас?
— Думаю, да, — ответил Горелов. — Она сделала то, что должна была. Воронцовы всегда счастливы, когда делают то, что должны.
— А мы?
— А мы — хранители. Это наша работа.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))