Глава 1
Июнь 1985 года, где-то на границе Архангельской области и Коми АССР*
Грузовик вынырнул из леса, будто выдохнутый тёмной глоткой, и замер, утробно подрагивая на холостых. Дорога, если можно было назвать дорогой две разбитые колеи в папоротнике, осталась позади — теперь перед машиной лежала прогалина, залитая вечерним солнцем, густым, как разведённая скипидаром охра.
За рулём, вцепившись в облезлый руль ГАЗ-51, сидел Костя. Он заглушил мотор, и тишина обрушилась сразу — плотная, звонкая, какая бывает только в северных лесах, когда даже комары замирают, прислушиваясь к чужаку. Костя стянул промасленную кепку, вытер лоб рукавом и сплюнул в открытое окно.
— Ну чё, Ильич, приехали. Почти. Дальше — как на Луну: связи нет, столбов нет, одна надежда на партию и правительство.
Алексей Ильич Горелов сидел рядом, в пассажирской кабине, прямой, как штык. Даже после шести часов тряски по грунтовке его гимнастёрка сидела ладно, без единой лишней складки, а ворот был застёгнут на все пуговицы, несмотря на духоту. Он докурил «Беломорину», аккуратно затушил окурок о подошву сапога и сунул в спичечный коробок — привычка, оставшаяся с тех пор, как любой огонёк в темноте мог стоить жизни. Не здесь, конечно. Не сейчас. Но привычки не спрашивают.
— Ты мне тут агитацию не разводи, — сказал он без улыбки. — Приехали — работаем. Что там у тебя по карте?
Костя хмыкнул и полез в бардачок, откуда выудил сложенный вчетверо лист — план местности, отпечатанный на синьке. План был старый, 1977 года, с грифом «Для служебного пользования» и подтёками неизвестного происхождения.
— Вот, гляди. Речка Щелья, вот она. Погост — деревня, семь дворов. А вот квадрат — лагерь «Искра». Отсюда километр, не больше. Только дорога… сам видел.
Горелов кивнул и обернулся назад, в кузов. Там, на свёрнутых матрасах и ящиках с инструментом, тряслись остальные: Варвара Петровна — врач, сухопарая женщина лет сорока, в очках с железной оправой, читавшая на ходу какой-то самиздатовский журнал; двое трудовиков — Лёнька и Света, вчерашние школьники, взятые на летнюю практику; и дядя Коля, сторож, который спал, накрыв лицо кепкой, и всю дорогу не проронил ни слова.
— Граждане, — громко сказал Горелов, — последний рывок. Потерпите.
Варвара Петровна подняла глаза от журнала, поправила очки и кивнула, будто соглашаясь с каким-то внутренним выводом. Лёнька показал большой палец. Света смотрела в стенку кузова, обхватив колени руками, и лицо у неё было бледное.
Костя включил передачу, и грузовик, чихнув, покатился дальше.
Лес расступился внезапно. За поворотом дороги, там, где ели становились ниже и словно бы пригибались к земле, открылось пространство, залитое тревожным золотом заката. Лагерь стоял в распадке между двух холмов-лбов, пологих, поросших мелким кустарником. С дороги он выглядел почти мирно: длинные одноэтажные корпуса с тёмными окнами, кирпичная столовая с деревянным фронтоном, флагшток, покосившийся градусов на десять, и над ним — пустой, без флага. Всё это заросло кипреем и борщевиком в человеческий рост. Воздух был густой, сладковатый от цветущих трав, но сквозь эту сладость пробивалась другая нота — сырая, подвальная, будто пахло погребом.
Но первыми, кого увидели приехавшие, были не корпуса. Первыми были они.
— Это что ещё за артисты? — спросил Костя, притормаживая.
У въезда, там, где дорога превращалась в лагерную аллею, стояли две гипсовые фигуры в человеческий рост. Слева — пионер-мальчик, поднёсший горн к губам. Щёки его были надуты, брови сведены к переносице, поза — торжественная и неестественная, как на плакате. Справа — девочка с барабаном на ремне, застывшая с палочками на отлёте. Краска на обоих облупилась до серого бетона, и казалось, что они покрыты струпьями. У мальчика не хватало трёх пальцев на левой руке — гипс раскрошился, обнажив ржавую арматуру. У девочки один глаз был приоткрыт, другой замазан белилами, и от этого взгляд её казался раскосым, неуловимо-жутким.
— Слухач и Стукачка, — неожиданно подал голос дядя Коля, отлепив кепку от лица. Он поднялся в кузове, придерживаясь за борт, и смотрел на статуи с непонятным выражением — то ли брезгливо, то ли почтительно.
— Чего? — переспросил Костя.
— Ну, эти. Местные так зовут. Который с горном — Слухач. Которая с барабаном — Стукачка. Им раньше первоклашки салют отдавали, когда заезжали. Традиция была.
— Весёлая традиция, — пробормотала Варвара Петровна, спускаясь с кузова. Она поправила сползшие очки и подошла к статуям. — Что с ними сделали? Они будто… болели.
Действительно, гипс на лицах фигур был покрыт сетью мелких трещин, а в трещинах темнело что-то, похожее на засохший мох или плесень. И ещё — в складках пионерских галстуков белели крошечные, как бисер, грибы.
— Сырость, — сказал Горелов, подходя. — Обычное дело. Гипс влагу тянет, вот и трескается.
Он мельком взглянул на статую девочки и вдруг задержался. Ему показалось, что палочки в её руках сдвинулись — только что были чуть выше, а теперь опустились, почти коснулись пластика барабана. Горелов моргнул, отогнал наваждение. Игра света. Закат. Длинные тени.
— Ладно. Разгружаемся. Костя, ставь машину к столовой. Женщины — осмотрите корпус вожатых, он, говорят, тёплый. Дядя Коля — ты здесь всё знаешь, показывай.
Сторож кивнул и, кряхтя, слез на землю. Он был старый, с лицом, изрезанным морщинами, как корабельная доска, и двигался медленно, но без суеты — так ходят люди, которые никуда не спешат, потому что всё равно всё будет так, как будет.
— Тут это, — сказал он, — корпус-то вожатых — вон он, с краю. Там печка, кровати, нормально. Остальные корпуса летние, не топятся. В них с непривычки простыть можно, даже летом. Сыро тут. Болота кругом.
— Почему лагерь построили на болоте? — спросила Варвара Петровна, выгружая свой чемоданчик.
— А где ещё? Кругом лес, а тут поляна ровная. Сказали — мелиорируем. Осушили. Только вода всё равно возвращается. Она тут… с норовом вода.
Последнюю фразу он сказал тихо, почти вполголоса, но Варвара Петровна услышала и отметила про себя. С норовом.
Разгрузка заняла час. Костя с Лёнькой таскали ящики, матрасы, вёдра, канистры с керосином. Горелов осматривал территорию, отмечая в блокноте фронт работ: подгнившие балки на веранде столовой, выбитые окна во втором корпусе, ржавый насос у колодца. Света мела пол в корпусе вожатых, и её вялые движения говорили больше любых слов — она не хотела здесь быть.
Когда стемнело, зажгли керосиновые лампы. Корпус вожатых представлял собой длинный барак, разделённый на три комнаты: общую (она же кухня) и две спальни поменьше. В углу общей комнаты стояла пузатая печка-голландка, которую дядя Коля уже растопил берёзовыми полешками. Запахло дымом, смолой, чем-то домашним. На столе появились хлеб, тушёнка, банка с чаем.
— Завтра начнём, — сказал Горелов, разливая кипяток по кружкам. — Фронт такой: первое — кровля на столовой, второе — колодец, третье — электричество. Движок обещали привезти из района, если дорогу не развезёт. Пока будем с керосинками.
— А что здесь случилось-то? — спросил вдруг Лёнька, жуя хлеб. — Почему лагерь закрыли? Нам в школе говорили — авария. Какая авария?
За столом повисла тишина. Дядя Коля молча мешал ложкой в кружке, не поднимая глаз. Варвара Петровна смотрела на огонь в печке. Горелов прокашлялся.
— Я знаю не больше твоего. В семьдесят девятом прекратили работу. Причина — «несоответствие санитарным нормам». Подробностей не дали.
— Детей тогда здесь было полно, — тихо сказала Света. — А потом раз — и нет никого.
— Значит, разберёмся, — отрезал Горелов. — На то и прислали.
И тут — впервые за весь вечер — подала голос та, о ком все успели забыть.
— Не разберётесь.
Все обернулись. В дверях стояла Таня. Она была в мятой клетчатой рубашке и старых джинсах, волосы собраны в хвост, на щеке — полоса грязи. В руках — маленький брезентовый рюкзак. Она смотрела на Горелова исподлобья, и взгляд у неё был не детский — тяжёлый, как у человека, который знает, чего ему будет стоить правда.
— Ты кто? — резко спросил Горелов, поднимаясь.
— Меня зовут Таня Воронцова. Мой отец был начальником этого лагеря. В семьдесят девятом.
Тишина стала ещё гуще. Костя перестал жевать. Дядя Коля поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — и на страх.
— Как ты сюда попала? — Варвара Петровна встала и подошла к девочке, вглядываясь в её лицо. — Ты ехала в кузове? Всю дорогу?
— Да. Я спряталась среди матрасов, — Таня не отводила взгляда. — Я должна была приехать. Я должна узнать, что здесь случилось. С отцом. Со всеми.
— Это чёрт знает что, — Горелов сжал кружку так, что побелели костяшки. — Ты понимаешь, что мы теперь должны тебя везти обратно? Что ты вообще не имеешь права…
— Везти обратно не на чем, — перебил Костя. — Бензина до райцентра хватит, только если пустым. А завтра — обратно порожняком? Ильич, ты меня прости, но у нас план, и я не двужильный.
Горелов выругался сквозь зубы, что делал крайне редко. Потом выдохнул.
— Ладно. До завтра остаёшься. Завтра решим. Спать будешь с Варварой Петровной. А пока — мой руки и садись есть. Утром поговорим.
Таня кивнула, молча прошла к умывальнику. Когда она умывалась, Варвара Петровна заметила, что девочка плачет — беззвучно, одними глазами. Но никто ничего не сказал.
Ночью, когда все уснули, Костя вышел на крыльцо покурить. Лагерь лежал перед ним, залитый лунным светом, бледный, как негатив. Тени от корпусов были чёрными и резкими. Где-то далеко, за лесом, кричала ночная птица — то ли филин, то ли кто похуже.
Костя затянулся, посмотрел на въезд. Статуи были видны отсюда — два белых пятна в темноте. Слухач и Стукачка.
И вдруг ему показалось, что Слухач стоит не так, как днём. Он развернулся. На пару градусов, не больше. Но теперь его горн смотрел не в сторону леса, а прямо на корпус вожатых.
Костя заморгал, протёр глаза. Ничего. Статуи как статуи. Стоят на месте, куда им деваться. Он сплюнул, бросил окурок в траву и вернулся в дом, в тепло.
А через минуту после того, как дверь за ним закрылась, из леса, со стороны Погоста-на-Щелье, донёсся звук.
Низкий. Ритмичный.
Три удара. Пауза. Два удара.
Бум. Бум. Бум. — тишина. — Бум. Бум.
Где-то далеко, за болотами, бил барабан. Или что-то, что звучало как барабан. А может, просто дятел. Или сердце земли. Кто его разберёт в этой глуши.
Костя не услышал. Он уже спал, и снились ему анекдоты про Брежнева, пыльные дороги и девушка с барабаном, которая шла за грузовиком, не отставая, всю дорогу.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))