Без малого две трети российской территории занимает вечная мерзлота, грунт, который не оттаивает круглый год. Прямо на ней стоят Норильск, Якутск, Воркута, Дудинка.
Поставь на такой земле обычный отапливаемый дом, и он сам себя погубит. Жильё греет грунт под собой, лёд в нём подтаивает, твёрдая опора расползается в жижу. Здание начинает гулять, садится неравномерно, и по стенам ползут трещины.
Как строили на мерзлоте
Выход нашли ещё в 1937 году в Норильске. Дом подняли над землёй на сваях, а между нижним этажом и почвой оставили зазор в 1,5-2 м. Это пространство называют проветриваемым подпольем.
Сквозняк в этом зазоре круглый год держит под домом мороз, так что тепло квартир до земли не достаёт, а лёд в грунте никуда не девается. Сами опоры забивают глубоко, до слоёв, которые не оттаивают даже летом, где они намертво схватываются с породой.
Раньше под Якутском мёрзлый грунт прогревали паром, проталкивая в землю иглы, пока вокруг будущей опоры не получался оттаявший карман. Дальше приходилось ждать, пока этот карман снова замёрзнет вместе со вставленной сваей, а на это уходило от 3 до 6 месяцев.
В Норильске такую канитель бросили ещё в 1930-1940-х. Прижилось другое, скважину высверливали прямо в мёрзлой породе, опускали туда сваю и заполняли пустоту раствором, чтобы бетон и грунт стали одним целым. Сроки упали в десятки раз.
Поднятая над землёй коробка спасала и от снега. На Севере его наметает столько, что обычный первый этаж легко оказывается погребён под сугробами, а под домом на ногах ветер уносит снег насквозь.
Весной, когда реки разливаются, вода проходит под зданием, не заливая квартиры. Северная ножка тут не каприз архитектора, а холодный расчёт, без которого город на мерзлоте поплыл бы.
Держится вся эта схема, только пока земля под сваями скована льдом. Мерзлота отступает, и в Норильске каждый год выходит из строя одно-два здания. Талая вода подтекает под опоры, грунт перестаёт держать, дома уходят в аварийный список. В одном из них целый подъезд уже разобрали.
В городе это была мода, а не нужда
Московские дома на опорах выросли из совсем другой почвы. Эту моду завёл француз Ле Корбюзье, точнее его 5 правил, которые он расписал в 1920-х и назвал отправными точками современной архитектуры.
Первое из них требовало поднять дом на столбы-опоры. Прежде, рассуждал он, нижний этаж утыкался прямо в почву, доставались ему темнота и постоянная сырость. Бетонные стойки позволяли оторвать дом от земли и приподнять над ней, а освободившуюся площадку отдать под зелень и дорожки.
Советские архитекторы эту идею подхватили мгновенно. В 1920-х в Москве собралась группа конструктивистов во главе с Моисеем Гинзбургом, и они взялись придумывать, как должен выглядеть дом будущего.
Первым домом на ножках в СССР стал Дом Наркомфина на Новинском бульваре, построенный к 1930 году. Гинзбург водрузил его на 3 ряда бетонных колонн, оторвав корпус от земли на 2,5 м. Стены и опоры были светлыми, оконные рамы чёрными, и со стороны казалось, что белый параллелепипед ни на что не опирается.
Сам Ле Корбюзье до Москвы тоже добрался. В центре города, на Мясницкой, по его проекту в 1928-1936 годах построили здание Центросоюза, единственную его постройку на всей территории страны.
Один из корпусов он поднял на голые бетонные стойки, так что под зданием получился сквозной проход. Москвичи быстро прозвали Центросоюз домом на ножках, хотя задумывался он как образцовая контора нового типа.
Промежутки между стойками Центросоюза со временем зашили стенами, и от обещанной невесомости не осталось следа. В Наркомфине колонны после войны тоже спрятали за кладкой, а первый этаж, который Гинзбург не считал годным для жизни, разбили на комнаты и набили коммуналками. Ножки, ради которых всё затевалось, в этих домах закрывали раньше всего остального.
Тяжёлая махина словно зависала над землёй, появлялся эффект парения. Под домом оставался сквозной проход, а освободившееся место отдавали под стоянку или газон. Пропадал сырой трескающийся цоколь, который в обычных домах вечно отсыревал.
Отпадала и возня с первым этажом, тёмным и сырым жильём, которое во все времена считалось самым неудачным. Квартиры теперь начинались высоко, с хорошим видом из окна, и на фоне рядов одинаковых панельных близнецов поднятый на опоры дом смотрелся гостем из будущего.
"Дом-сороконожка" на Беговой
Самым ярким таким гостем стал дом на Беговой улице, 34, который вся Москва знает как "дом-сороконожку". Придумал его архитектор Андрей Меерсон, а отсчёт пошёл с 1973 года, когда ему заказали гостиницу.
Место выбрали у воды, на берегу Химкинского водохранилища, около метро "Водный стадион". На опоры дом подняли ради того, чтобы вытянутая постройка не отрезала людям проход к набережной.
Затем гостиницу увели на другую площадку, а чертежи Меерсона отправили на Беговую улицу, рядом с Ленинградским проспектом, одной из главных дорог на въезде в столицу.
Опоры в проекте оставили, хотя у новой точки никакой набережной поблизости уже не было. Гостиницей дом в итоге так и не стал, его сделали жилым и отдали квартиры сотрудникам авиазавода "Знамя Труда". За это к нему прилипло прозвище "дом авиаторов".
Закончили стройку к 1978 году, как раз к Олимпиаде-80. Прежние архитекторы приподнимали такие дома на высоту 1-2 этажей, а Меерсон задрал нижний край сразу на 4 этажа вверх. За счёт этого 13 жилых этажей сидят на опорах ровно, без ощущения, что махину вот-вот перекосит на коротких подпорках.
Несущих ног у дома 40, расставлены они парами. Книзу каждая опора стачивается всё уже, и у самого основания обхватить её получается только вдвоём, а глядя на эти тонкие столбы снизу, не сразу веришь, что на них держится 13-этажная коробка.
Лестницы Меерсон не спрятал внутри, а вывел наружу, в 3 отдельные бетонные башни вдоль фасада, с домом их соединяют мостики-переходы. Узкие окошки на этих башнях похожи на бойницы средневекового замка.
В Москве нет дома ближе к "Жилой единице", жилому дому, который Ле Корбюзье построил в Марселе в 1945-1952 годах. Совпадает посадка тяжёлого объёма на рослые опоры, совпадают и сами ноги, наклонные, со следами грубой дощатой опалубки, оставленными на бетоне нарочно. Беговая, по сути, и есть советский пересказ марсельского дома.
Кажется, что бетонные ноги вот-вот подломятся под тяжестью дома, хотя цельнолитые железобетонные опоры держат корпус намертво, и за прошедшие десятилетия с ним ничего не стряслось.
Стеновые панели на фасаде заходят одна на другую с напуском, как чешуя у рыбы или черепица на крыше. Сделано это не только для вида, такой напуск уводит дождевую воду от швов между плитами. Заодно из-за него корпус кажется шире вверху, чем у земли, и за этот силуэт дом звали то осьминогом, то избушкой на курьих ножках.
Почему ножки так и не пошли в массы
В массовое строительство такие дома так и не пошли. Ноги заметно удорожали стройку, бетонные опоры в 4 этажа высотой, это лишний материал и лишняя работа на ровном месте. Подходили они и не под всякую погоду. Там, где постоянно дуют крепкие ветры, открытая пустота под домом из плюса превращалась в минус.
Открытый низ бил и по самим квартирам. Нижние этажи зимой выхолаживало насквозь, по полу несло стужей, тепло утекало в открытый низ, а счёт за отопление выходил толще. То, что в обычном доме прикрывал тёплый подвал или цоколь, здесь доставалось уличному морозу.
Площадку под опорами на бумаге обещали под сквер со скамейками, а в жизни она оборачивалась пустым продуваемым пятачком, куда жильцы не спускались и который зарастал мусором.
До Беговой Меерсон успел поставить на опоры комплекс "Лебедь" у Ленинградского шоссе, 4 панельные башни, приподнятые так, чтобы не загораживать людям дорогу к воде.
Со временем нижний ярус всё равно зашили, разместив там театральный зал, а тиражировать недешёвую затею в районе не стали. "Лебедь" остался в единственном экземпляре.
Поставить ножки на поток всё же пытались, под них разработали панельную серию II-57 с этажностью 12 и 17. Массового тиража не вышло, по экспериментальному варианту этой серии во всей Москве успели возвести всего 2 дома.