Я полдня провела на кухне под звук телевизора в зале — там бубнил какой-то сериал, который никто не смотрел. Просто фон, чтобы в квартире не было этой звенящей тишины, к которой я так и не привыкла за пять лет после развода.
Катя позвонила утром:
— Мам, мы вечером придём. С Артёмом. Ты не против?
— Когда я была против, чтобы ты пришла?
— Ну... приготовь что-нибудь. Он впервые у нас.
«У нас». Я улыбнулась в трубку. Катя живёт отдельно уже два года, снимает однушку на Беговой, но квартиру на Профсоюзной всё ещё называет домом. И это, наверное, единственное, что согревает меня по утрам.
Я достала ту самую скатерть — белую, с вышитыми васильками, которую мама подарила мне на свадьбу тридцать с лишним лет назад. Поставила бабушкин сервиз. Купила в кулинарии тарталетки с красной рыбой, потому что свои руки уже не те — мелкая работа выматывает. Запекла куриные бёдра с картошкой, как Катя любит — с чесноком и розмарином.
К семи вечера квартира пахла так, как пахла когда-то по воскресеньям, когда вся семья была в сборе, и Катюша приходила из музыкальной школы, бросала футляр со скрипкой в коридоре и кричала: «Мам, я голодная как волк!»
«Людмила Сергеевна, очень приятно»
Артём оказался выше, чем я представляла. Худой, в очках, с короткой бородкой. Принёс букет белых хризантем и коробку конфет — не самых дорогих, но и не дешёвых, средненьких. Я отметила это машинально, без всякой задней мысли.
— Людмила Сергеевна, очень приятно. Катя про вас столько рассказывала.
— Надеюсь, не всё, — пошутила я и поняла, что шутка вышла неловкой.
Он улыбнулся одними губами. Глаза остались внимательными, изучающими. Будто я была экзаменатором, а он — студентом, который не уверен, что выучил билет до конца.
Сели за стол. Катя в новом платье — синем, в горошек, я такого на ней не видела. Волосы собраны в хвост, в ушах — серёжки, которые я ей дарила на двадцатилетие. Это меня тронуло. Значит, помнит. Значит, для неё этот вечер тоже важный.
— Артём программист, — представляла дочь жениха так, будто я об этом не знала. — В Сбере работает. Они с друзьями ещё какой-то свой проект делают, стартап.
— Это всё пока на стадии идеи, — скромно поправил Артём.
— Не скромничай. Ты же говорил, что инвесторов нашли.
— Переговоры ведутся.
Я разливала винo. Красное, грузинское, недорогое, но приятное. Артём пригубил, кивнул.
— Хорошее.
— Скажете тоже, — отмахнулась я. — Из «Перекрёстка».
— Я не разбираюсь в винах, — он улыбнулся. — Просто пьётся мягко.
Разговор пошёл легко. Про работу, про то, как они познакомились — на курсах английского, оказывается. Я и не знала, что Катя ходила на курсы. Артём рассказывал про родителей — отец преподаёт в МАИ, мать — стоматолог, частная практика на Соколе. Я кивала, запоминала. Откладывала в голове: преподаватель, стоматолог, Сокол.
«Хорошие люди», — думала я. — «Образованные».
«Мы тут всё посчитали»
После основного блюда я принесла чай. Тот, что Катя любит — с чабрецом и мятой, которые я сама сушу на даче. Достала из духовки пирог — яблочный, с корицей, рецепт ещё бабушкин.
И вот когда я разрезала этот пирог, Катя положила свою ладонь на руку Артёма и сказала:
— Мам. Мы с Артёмом подали заявление. На двадцать шестое октября.
Я опустила нож. Вытерла руки полотенцем.
— Доченька... поздравляю.
Встала, обняла её. Поцеловала в висок — там, где у неё родинка, маленькая, как звёздочка. Артёму протянула руку, он встал, неловко её пожал.
— Я очень рада за вас. Очень.
И это была правда. Я действительно была рада. Катя — поздний ребёнок, я её родила в тридцать четыре, врачи говорили — не получится. А она получилась. И вот теперь сидит за моим столом, взрослая, красивая, и говорит, что выходит замуж.
— Мам, — Катя помешивала чай. — Мы тут с Артёмом всё посчитали.
— Что посчитали?
— Свадьбу. Хотим в «Турандот», знаешь? На Тверском. Гостей человек шестьдесят, ведущий, фотограф, видеограф, флористика... Платье я уже присмотрела.
Она говорила быстро, как будто заучила. Артём смотрел в чашку.
— И сколько это всё?
— Около двух миллионов. С платьем — два двести.
Я молчала. Не потому, что меня что-то поразило. А потому что не понимала, к чему она ведёт.
— И вот мы подумали, — продолжала Катя. — Что родители оплачивают свадьбу пополам. По миллиону сто. Это же справедливо. У Артёма родители согласны.
«Справедливо — это как?»
Я налила себе ещё чая. Капля упала на скатерть, расплылась тёмным пятном по белому. Я даже не потянулась её промокнуть.
— Катюш. А меня вы спросить не хотели?
— Так я и спрашиваю сейчас.
— Ты не спрашиваешь. Ты ставишь меня перед фактом.
Артём пошевелился на стуле. Поправил очки.
— Людмила Сергеевна, мы понимаем, сумма серьёзная. Но это же один раз в жизни.
— Артём, можно я с дочерью поговорю?
Он кивнул, встал.
— Я выйду покурю.
— Вы курите? — зачем-то спросила я.
— Иногда.
Дверь хлопнула. Мы остались с Катей вдвоём за столом, на котором стыл пирог.
— Мам, ты чего? — она смотрела на меня растерянно. — Я думала, ты обрадуешься.
— Чему обрадуюсь, доча? Тому, что ты привела чужого мне ещё человека и при нём объявила, что я должна выложить миллион сто?
— Он не чужой. Он мой будущий муж.
— Для меня — пока чужой. Я его сегодня впервые увидела.
— Мам, ну ты, честное слово...
Она сказала это с таким раздражением, будто я не пятидесятисемилетняя женщина, а упрямая школьница. И вот тут что-то внутри меня сдвинулось. Не вспыхнуло, не обожгло, не — как там пишут в книгах — а просто сдвинулось. Будто шкаф, который годами стоял на одном месте, кто-то с силой передвинул.
— Катя. У тебя есть представление, какая у меня пенсия?
— Ты же ещё работаешь.
— Двадцать три тысячи пенсия. Сорок — зарплата в библиотеке. Всё.
— А папа?
— Папа алименты тебе платил до восемнадцати. С тех пор у меня от него — ноль. Ты это знаешь.
— Ну а заначка? У тебя же была заначка. Ты копила.
Я смотрела на неё и пыталась понять — когда. В какой момент моя дочь, которая в пятнадцать лет рыдала, когда я с трудом наскребла ей на айфон, начала так считать чужие деньги. Мои деньги.
— Заначка, Катя, у меня на похороны. Чтобы ты не бегала и не унижалась.
— Мам, ну что за разговоры...
— Нормальные разговоры. Мне пятьдесят семь. У меня давление, у меня спина. Эта заначка — это всё, что у меня есть, кроме этой квартиры.
— Так возьми кредит.
«Так возьми кредит»
Я повторила про себя её слова. Три слова, сказанные легко, между глотками чая. «Так возьми кредит».
— Катя. А ты сама взять не можешь?
— Мам, у нас с Артёмом ипотека намечается. Какой нам ещё кредит?
— Так может, тогда свадьба попроще? В кафе человек на двадцать? Тебе обязательно «Турандот»?
— Мне один раз в жизни замуж выходить.
— Один, надеюсь.
— Мам!
Она обиделась. Надула губы, как в детстве, когда я не покупала ей вторую куклу. Я смотрела на это знакомое выражение — и ничего не чувствовала. Ни умиления, ни жалости. Только усталость.
— Катюш. А мать Артёма — она знает, какую сумму вы на родителей повесили?
— Конечно знает. Она вообще предложила «Метрополь», но мы решили поскромнее.
— Поскромнее, — повторила я.
— Они нормально к этому отнеслись.
— Они стоматологи и преподаватели МАИ. У них, видимо, доходы другие.
— Мам, не начинай.
— А я и не начинаю. Я заканчиваю.
Катя поставила чашку. Посмотрела на меня внимательно.
— В смысле «заканчиваю»?
— В прямом. У меня нет миллиона ста тысяч. И не будет. И кредит я не возьму. И заначку не отдам.
— То есть... ты вообще ничего не дашь?
— Я дам, сколько смогу. Двести тысяч у меня есть. Это будет мой подарок вам на свадьбу.
— Двести тысяч?! — она аж привстала. — Мам, ты издеваешься? Что я с двумястами тысячами буду делать?
— Не знаю. Это уже не моё дело.
Артём вернулся
Он зашёл, пахнущий табаком и осенним холодом. Сел, посмотрел на нас обеих.
— Ну что, поговорили?
— Поговорили, — сказала Катя. — Мама даёт двести тысяч.
Артём кивнул так, будто получил подтверждение какой-то своей внутренней догадки.
— Понятно.
И вот это «понятно» меня задело сильнее, чем всё, что было до. В нём было столько холодного расчёта, столько уже сделанных выводов, что я поняла: меня обсуждали. До этого вечера. Они приехали с готовой схемой, и сейчас Артём просто перекладывал меня из одной графы в другую. Из «миллион сто» в «двести». Видимо, разница пойдёт куда-то ещё — может, его родители доложат, может, в «Турандоте» отменят что-то.
— Артём, — сказала я. — А расскажите мне, пожалуйста. Вот вы с Катей решили жениться. Это хорошо. Я рада. А почему вы решили, что свадьба должна быть на два миллиона?
— Ну... это разумная сумма для Москвы.
— Разумная для кого?
— Для нашего круга.
— А какой у вас круг?
Он замялся.
— Друзья, коллеги... Хочется, чтобы было красиво.
— Красиво — это сколько гостей со стороны жениха?
— Человек тридцать.
— А со стороны невесты?
Катя ответила за него:
— Человек двадцать пять.
— А кого ты позовёшь, Катюш? Я навскидку считаю — тётя Вера, дядя Саша с Леной, бабушка Зина, крёстная... Это десять человек максимум.
— Подружки. С работы девочки.
— Девочки с работы — это не родственники невесты. Это твои гости. Их ты можешь позвать сама и сама за них заплатить.
Артём усмехнулся. Тихо так, в усы. Будто я сказала что-то смешное.
— Людмила Сергеевна, у нас так не принято.
— У кого «у нас»?
— В нормальных семьях.
«В нормальных семьях»
Я положила нож для пирога рядом с тарелкой. Аккуратно, чтобы не звякнуло.
— Артём. Я вас попрошу. Уйдите, пожалуйста.
— Мам! — Катя вскочила.
— Я не хамлю. Я вежливо прошу. Артём, мы с вами едва познакомились. И я не готова выслушивать от вас, какая у меня семья — нормальная или нет.
— Я не это имел в виду.
— Именно это.
Катя стояла между нами, переводя взгляд то на него, то на меня.
— Мам, ты что творишь? Это мой жених!
— Это твой жених. Но это мой дом. И в моём доме мне только что объяснили, что моя семья ненормальная. На этом ужин закончен.
Артём встал. Не злой, не растерянный — деловитый. Будто закрыл ноутбук после неудачного совещания.
— Катя, я тебя на улице подожду.
— Артём, подожди...
— На улице подожду.
Он вышел в коридор, обулся, накинул куртку. Хлопнула дверь — на этот раз сильнее, чем в первый раз.
Мы остались вдвоём с дочерью. На столе — недоеденный пирог, остывший чай, пятно на маминой скатерти.
«Тогда я уйду тоже»
— Мам. Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Понимаю.
— Ты унизила его. При мне.
— Катюш. А меня вы за этот вечер сколько раз унизили? Я не считала, но раза три точно. Когда ты, не спрашивая, объявила сумму. Когда он мне предложил кредит взять. Когда сказал, что у меня семья ненормальная.
— Он не так сказал!
— Он так сказал. Я ещё в себе, я слышу.
Катя стояла у стола, держась за спинку стула. Пальцы белые.
— Я выйду за него. С твоим благословением или без.
— Выходи. Я тебя не отговариваю. Я отговариваю только от одного — от того, чтобы я платила за это два миллиона.
— Миллион сто.
— Какая разница. У меня их нет.
— Тогда я уйду тоже.
Я кивнула.
— Уходи, если так решила.
Она ждала. Я видела — ждала, что я сейчас брошусь, схвачу за руку, заплачу, скажу — Катюш, не уходи, я что-нибудь придумаю, я возьму кредит, я продам что-нибудь. Тридцать лет я именно так и делала. С трёх её лет, когда она впервые легла на пол в магазине из-за некупленной игрушки. Я всегда что-нибудь придумывала.
Я не бросилась. Я налила себе ещё чая.
Катя постояла секунд двадцать. Потом пошла в коридор. Я слышала, как она надевает сапоги, как застёгивает молнию на куртке. Слышала, как помедлила у двери.
— Мам.
— Что, доченька?
— Ты не передумаешь?
— Не передумаю.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Скатерть с васильками я постирала ночью
Сидела одна за столом часов до одиннадцати. Пирог так и не доела. Чай допила — холодный, чабрец на дне чашки осел горкой.
Потом встала, собрала посуду. Скатерть сняла, замочила в тазу с белизной. Пятно от чая отошло почти сразу. Я держала её под струёй воды, белую, с васильками, и думала — мама эту скатерть мне подарила со словами: «Лю-душенька, на ней будут сидеть гости трёх поколений». Уже двух сидели. Третье — Катино — теперь под вопросом.
Телефон молчал. Я положила его на тумбочку у кровати экраном вниз. Не от того, что не хотела звонка. А наоборот — слишком хотела. И знала, что если буду смотреть на экран, не усну.
Утром был звонок. Не от Кати. От моей сестры, тёти Веры.
— Люд, ты что натворила? Мне Катька в час ночи звонила, рыдала.
— А что я натворила?
— Она говорит, ты её жениха выгнала и денег на свадьбу не даёшь.
— Всё верно говорит.
— Люд, ну ты подумай. Девка одна у тебя. Свадьба один раз.
— Вер. Ты мне миллион одолжишь?
Вера помолчала.
— Ты же знаешь, у меня нет.
— Вот и у меня нет.
— Но она же дочь...
— Она дочь. А не кредитор. Когда поймёт разницу — позвонит. Не поймёт — её дело.
Я положила трубку. Подошла к окну. На улице октябрь, листья жёлтые, дворник сметает их в кучу у подъезда. Где-то там, в Москве, моя дочь сидит у своего Артёма и решает — что для неё важнее. «Турандот» или мать.
Я знаю, какой ответ будет правильным. Я знаю, какой ответ я хотела бы услышать.
Но в первый раз за двадцать три года я не собираюсь ей подсказывать.
Следующая история будет ещё интереснее! Подписывайтесь, чтобы не пропустить! Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!