Дарья Десса. Авторские рассказы
Собака Павлова
Свекровь Тамара Геннадьевна готовила так, будто кормила не семью, а карательный отряд, временно расквартированный в её доме. Ритуал начинался в шесть утра, продолжался кастрюльным грохотом и заканчивался к семи тридцати общим уходом всей боеспособной части семьи на работу. Оставались только две живые души – Альбина, молодая невестка, спавшая чуть дольше остальных по причине молодости и законного права на это, и собака Чапа, которой дозволялось дрыхнуть дольше всех по причине того, что животным закон не писан вообще.
Альбина вышла замуж три месяца назад и поселилась в этом доме временно – так сформулировал муж Игорь, с этим согласились свекровь и свёкор, и в этой редкой солидарности трёх разных людей было что-то тревожное, как в прогнозе погоды, обещающем переменную облачность с прояснениями, в то время как на небе уже виден огромный грозовой фронт. «Временно» длилось уже третий месяц, и конца ему было не видно, как дна в чашке с очень крепким кофе – налито на два пальца, а кажется, что там бездна.
Утро описываемого дня не предвещало ничего, кроме обычной утренней неразберихи. Альбина проснулась, услышала, как хлопает входная дверь – это уходил тесть, потом ещё раз – это покидала жилище свекровь, потом ещё раз, мягче, – это отправлялся на работу Игорь, пытавшийся не разбудить жену и тем самым всякий раз гарантированно её будивший, поскольку прежде долго гремел ключами, убирая их в рюкзак. В доме наступила тишина того особого качества, которая бывает только в чужом жилище рано утром: подозрительная, многозначительная, как пауза перед розыгрышем в плохом ситкоме.
Альбина вышла на кухню в состоянии, которое можно назвать полусонным героизмом – ещё не вполне человек, но уже встал и куда-то идёт. На часах было без двадцати восемь, через час с небольшим ей самой предстояло выйти из дома, а до этого хотелось малого: чаю и чего-нибудь к нему, желательно чтобы вкусненькое. Программа была скромная, почти аскетичная.
Хлебница оказалась пуста, как трибуна оппозиции. На полке, где вчера лежал сыр, осталось только жирное пятно от упаковки – память о былом, которое, возможно, больше никогда не вернётся. Печенье, купленное Альбиной три дня назад, исчезло целиком вместе с пачкой, и об его существовании напоминали только несколько крошек. В этом доме еда не залёживалась – она употреблялась в пищу быстро и без сантиментов, потому как аппетиты у всех были разные, равно и как время приёма пищи. Только теперь Альбина стала понимать, суть поговорки: «В большой семье клёвом не щёлкают».
В магазин бежать было поздно. Дорога туда и обратно вместе с очередью на кассе съедала минут двадцать пять, а у девушки оставалось чуть больше часа, из которого предстояло вычесть умывание, одевание, нанесение макияжа, подбор одежды и минута дотошного вглядывания в зеркало с немым вопросом: «Всё ли у меня в порядке? Я хорошо вообще выгляжу?»
И тут на плите Альбина увидела кастрюлю. Та расположилась на дальней конфорке, прикрытая крышкой, из-под которой деловито курился парок, а вместе с ним по кухне распространялся довольно приятный аромат. Это была старая алюминиевая кастрюля с помятым боком и с дужкой ручки, под которую свекор в своё время просунул заточенную пробочную бутылку из-под шампанского: за неё можно было браться при любой температуре металла. Снаружи кастрюля была заляпана чем-то бурым и подозрительным, как будто из неё периодически сбегало содержимое и не успевало быть до конца стёртым.
Альбина приподняла крышку. Внутри обнаружилась каша – серовато-бежевая, плотная, с характерным сытным духом, который бывает у блюда, сваренного основательно, от души. На вид это была овсянка, может, перловка, может, какой-то их гибрид, выведенный исключительно в условиях этой кухни и никогда более не встречающийся в природе. Насколько Альбина могла вспомнить, свекровь порой отваживалась на кулинарные эксперименты. И всякий раз у неё получалось вкусно.
Дальше произошло то, что психологи называют конфликтом мотивов, а простые смертные – голодом, победившим брезгливость. Кастрюля была, конечно, грязноватая, испачканная по бокам, повидавшая, судя по виду, несколько эпох российской истории. В обычной ситуации Альбина прошла бы мимо такой посудины, как мимо подозрительной личности в подворотне. Но часы показывали уже без четверти восемь, желудок выражал недовольство, граничащее с открытым бунтом, а каша явно была свежей, горячей, только что снятой с огня. И ещё так приятно пахла!
«Один разочек можно, никто и не заметит», – подумала Альбина с той специфической убеждённостью, с которой люди обычно решаются на вещи, выходящие им боком. Она взяла ложку – первую попавшуюся, благо чистой посуды на сушилке хватало, – и зачерпнула немного с края. Придвинула ко рту, несколько раз подула, потом попробовала.
Вкус оказался неожиданным. Не сладким – у свекрови Тамары Геннадьевны был диабет. Не солёным (у свёкра Анатолия Дмитриевича гипертония), что Альбине показалось странным вдвойне. Это был вкус, у которого как будто вообще не было права на существование в категории «еда для людей»: пресный, плотный, с каким-то горьковато-травяным послевкусием, словно в кашу заодно с овсом замешали содержимое цветочного горшка. Альбина проглотила ложку с тем выражением лица, которое бывает у сомелье на дегустации заведомо неудачного вина – когда случайно сглотнул, отступать поздно, а сказать вслух правду пока не решился, потому как все вокруг с умными лицами ещё пробуют.
Она помедлила, понюхала ещё раз, перемешала варево в надежде, что просто зачерпнула неудачно, что где-то в недрах кастрюли спрятана нормальная, человеческая, посоленная либо подслащённая каша. Но второй заход на пробу дал тот же результат – блюдо было категорически, принципиально невкусным. За такое студентам кулинарных техникумов ставили «неуд» и отправляли на пересдачу.
«Ну и хозяюшка моя свекровушка», – подумала Альбина с тем особым презрением, на которое имеет право только сытый человек, и тут же поправила себя: то есть голодный, у которого отняли последнюю надежду на завтрак. Мысль о Тамаре Геннадьевне, которая каждый вечер за ужином рассуждала о правильном питании и пользе цельных злаков, а по утрам варила нечто несъедобное и оставляла это нечто без присмотра прямо на плите, показалась особенно несправедливой. «Сама ест нормально, а нам – вот это», – додумала сноха уже на ходу, стремительно одеваясь и сознавая, что питаться придётся в столовой около работы.
Но получилось иначе. Позавтракать и даже пообедать не вышло: навалилось заданий. Трудовой день работе прошёл под аккомпанемент голодного желудка и тихого внутреннего монолога на тему «у меня теперь есть полное моральное право высказать всё, что накопилось». Альбина работала в бухгалтерии небольшой типографии, и обычно рабочий день складывался из счетов, накладных и неторопливых разговоров с коллегами о всяком, но сегодня мало того, что поступило много заказов, так ещё в голове крутилась одна и та же сцена: кастрюля, ложка, безвкусная каша и общее ощущение бытового унижения.
К вечеру голод немного отступил – коллега Светлана Аркадьевна, дама большого опыта и такой же щедрости, поделилась бутербродом, и Альбина смогла прожить до конца рабочего дня без голодного обморока. Но внутреннее возмущение копилось и крепло, как тесто на дрожжах, и к вечеру достигло консистенции, готовой к выпечке скандала средней тяжести.
Вернувшись домой, девушка застала всю семью в сборе – это был тот редкий вечер, когда совпадали графики у всех сразу, и за столом собрались тесть, свекровь, муж и сама Альбина, а под столом, в законном месте у ножки стула Тамары Геннадьевны, расположилась Чапа – рыжая псина дворянской породы (проверочное слово «дворняга») и довольно мирного нрава, смотревшая на всё происходящее с философским спокойствием. Насколько Альбина смогла убедиться, Чапа даже не лаяла почти никогда.
Ужин начался привычно: тесть рассказывал про какие-то трубы на работе, свекровь подкладывала всем котлеты с тем напором, с которым обычно проводят насильственную гуманитарную помощь, Игорь ел молча и сосредоточенно, углублённый в какие-то свои мысли. Альбина дождалась паузы, когда тесть закончил повествование о трубах, и решила, что момент настал.
– Тамара Геннадьевна, – начала она тем особым тоном, который у невесток развивается специально для разговоров со свекровями. То есть вежливым ровно настолько, чтобы потом нельзя было упрекнуть в грубости, но притом твёрдым, чтобы было ясно: сейчас будет озвучена претензия. – Я сегодня утром кашу вашу попробовала. Которая на плите стояла.
Тамара Геннадьевна подняла глаза от тарелки с тем выражением лица, с каким встречают вопрос, явно не предвещающий ничего хорошего.
– Какую кашу? – спросила она, и в голосе у неё прозвучало искреннее, неподдельное недоумение, которое, как позже выяснилось, было абсолютно обоснованным.
– Ну вот эту, в алюминиевой кастрюльке, на дальней конфорке стояла, – пояснила Альбина, и в голосе зазвучали первые нотки той правоты, что копилась весь день. – Я хотела сказать, честно говоря, она невкусная совсем оказалась. Ни соли, ни сахара. Я понимаю, конечно, что вы готовите для всей семьи и времени, наверное, не хватает, но всё-таки можно было бы её хоть чуть-чуть посолить, что ли...
За столом случилась пауза, в которой можно было бы успеть прожить небольшую, но насыщенную жизнь. Тесть перестал жевать на середине котлеты. Игорь медленно положил вилку, как оставляют оружие при капитуляции. Свекровь смотрела на Альбину долгим взглядом, в котором читалось примерно следующее: либо невестка надо мной издевается, либо случилось что-то, чего я пока не понимаю, но определённо очень странное.
– Альбиночка, – сказала она наконец, тщательно подбирая слова (так делают люди, которым предстоит сообщить собеседнику нечто крайне неловкое), – а ты... ты эту кашу ела? Из кастрюли на дальней конфорке?
– Ну да, – подтвердила Альбина, начиная чувствовать какую-то неуловимую тревогу в самой структуре этого вопроса. – А что? Две ложки всего.
– А то, – медленно произнесла свекровь, и углы её рта начали предательски подрагивать, – что эта каша варится для Чапы. С того момента, как она у нас поселилась. То есть семь лет уже.
Молчание, наступившее после этой фразы, можно было бы измерять не секундами, а целыми геологическими эпохами. Альбина смотрела на свекровь, надеясь обнаружить там хоть какой-то признак шутки, розыгрыша, неудачной фигуры речи – что угодно, лишь бы это не было правдой в чистом, беспримесном виде. Но лицо Тамары Геннадьевны было абсолютно серьёзным, насколько вообще может быть серьёзным лицо свекрови, которая из последних сил сдерживает хохот, рискующий разорвать её изнутри, как праздничную хлопушку.
– То есть... – начала Альбина и не закончила, потому что сделать это было решительно невозможно ни одним достойным способом.
– То есть да, – закивала свекровь, и сдержанность дала первую трещину: уголки губ предательски разошлись в улыбке. – Каша собачья. Я её специально без соли и сахара варю, собакам же нельзя соль, у них от соли почки отказывают, а сахар вообще вреден, ты же знаешь, наверное, как у собак с зубами...
Дальше говорить она уже не могла, потому что сдавленное хихиканье прорвалось наружу полноценным смехом, который немедленно подхватил тесть, выронив вилку на тарелку с громким металлическим звоном, и который через секунду заразил Игоря, давно мечтавшего, видимо, посмеяться над женой при первой представившейся возможности, но не решавшегося до этого момента сделать это безнаказанно.
– Ты... – выдавил тесть между приступами смеха, утирая выступившие слёзы, – ты собачью кашу ела? Из Чапиной кастрюли?
– Я не знала! – попыталась защититься Альбина, но голос её звучал так жалобно, что это только подлило масла в огонь общего веселья. – Она просто стояла на плите! Я думала – это наша каша, на завтрак!
– Доченька, – простонала свекровь, держась за бок, – а ты не подумала, почему она такая... несолёная, несладкая, противная? Думаешь, я для людей такую варю?
– Я подумала, что вы просто плохо готовите! – выпалила Альбина в отчаянной попытке оправдаться и тут же поняла, что сказала это вслух, при всех, и что это, пожалуй, было хуже, чем сам факт поедания собачьей каши.
Новый взрыв хохота за столом был такой силы, что Чапа, до этого мирно дожидавшаяся под столом своей доли котлет, проснулась, подняла голову и посмотрела на собравшихся. Мол, чего это вы так забавляетесь? Уж не надо мной ли?
– Чего же ты к этой кастрюле сунулась? – спросил Игорь, всё ещё трясясь от смеха. – Она же грязная вся, с подтёками!
– Я думала, это просто... ну, кастрюля старая, – пробормотала Альбина, чувствуя, как щёки наливаются жаром того особого, почти медицинского свойства, который бывает только при остром приступе неловкости. – Я подумала, ну, мало ли, может, плохо помыли.
– Плохо помыли! – взвыл тесть, окончательно теряя контроль. – Машенька моя дорогая, эту кастрюлю отродясь не мыли по-человечески, потому что в неё кроме собачьей каши ничего и не варится! Там и не должно быть чисто, там же собака потом ещё всё вылизывает иногда, когда добавки просит!
Эта деталь добавила красок в и без того насыщенную картину, и Альбина почувствовала, как к жару на щеках присоединяется лёгкая тошнота чисто ретроспективного свойства – организм, до этого спокойно переваривший завтрак, внезапно осознал постфактум, что именно он переварил, и выразил по этому поводу осторожное несогласие.
– Я просто хотела позавтракать, – произнесла она. – В доме ни хлеба, ни сыра, ни печенья не было, время поджимало, я в магазин не успевала...
– Доча, у нас всегда есть что-то в холодильнике, – попыталась оправдаться свекровь, переходя от смеха к относительной серьёзности, хотя и не вполне успешно: смех всё равно прорывался сквозь слова отдельными смешками, как пар сквозь неплотно закрытую кастрюлю. – Там же яйца были, сметана...
– Я не посмотрела в холодильник! – простонала Альбина, закрывая лицо руками. – Увидела кастрюлю на плите и решила, что это самое простое!
– Самое простое, ага, – подхватил Игорь, явно наслаждаясь моментом во всей его полноте, – самое простое – это съесть собачий завтрак из Чапиной посуды и потом весь день думать, что у тебя свекровь не умеет варить кашу. Маме привет, кстати, прости, мам, что смеюсь, но это правда очень смешно.
– Я уже простила, – отмахнулась Тамара Геннадьевна, окончательно сдаваясь смеху и больше не пытаясь его сдерживать. – Альбиночка, ты пойми, я не обиделась совершенно, мне даже как-то... приятно, что каша оказалась настолько похожа на человеческую еду, что её можно было спутать. Значит, не зря я её хоть немного разнообразно варю, не просто овёс с водой кидаю.
– Спасибо, утешили, – пробормотала Альбина из-под ладоней.
– А давай я тебе нормальной каши сварю прямо сейчас? – предложила свекровь с неожиданной заботой, которая прорывалась сквозь остаточный смех. – На молоке, с маслом и сахаром, по-человечески. Заодно расскажешь, как тебе на вкус наша Чапина диета, для научного, так сказать, интереса.
– Не надо мне больше про вкус, – взмолилась Альбина, – я уже всё, что нужно, про него знаю. Останется со мной на всю жизнь, по ходу.
С этого вечера прозвище к девушке приклеилось мгновенно и надолго, как банный лист. Притом прилепилось с особым изяществом: фамилия у семейства была Павловы, и связь между академиком, изучавшим условные рефлексы у собак, и невесткой, рефлекторно отведавшей Чапин завтрак, оказалась слишком очевидной и смешной, чтобы её можно было упустить. Игорь первым произнёс это вслух, посреди очередного приступа смеха, – Собака Павлова, – и фраза эта мгновенно прижилась в семейном лексиконе настолько прочно, что вскоре стала использоваться без всякой задней мысли, чисто функционально, как обращение.
– Собака Павлова, тебе чаю налить? – спрашивала за завтраком свекровь несколько дней спустя, и в этом вопросе уже не было ни капли издёвки, только тёплая, устоявшаяся семейная ирония, которая со временем заменяет настоящую близость там, где её ещё не было, и укрепляет там, где она уже начала появляться.
– Налейте, – обречённо соглашалась Альбина, – только из человеческого чайника, пожалуйста, я уже один раз обслужилась не из того сосуда.
Тесть, узнавший историю в подробностях, не мог удержаться от того, чтобы не пересказывать её снова и снова всем гостям дома, обрастая с каждым разом новыми деталями – то кастрюля становилась грязнее, то каша гуще, то реакция Альбины драматичнее, – пока история не приобрела статус почти эпического сказания, передаваемого из уст в уста с вариациями, как и положено настоящему фольклору. В одной из версий тесть утверждал, что невестка ещё и Чапе из миски подливки плеснула, в порядке взаимности, хотя этого не было и быть не могло, но факт никого уже не интересовал – только миф.
Чапа, главная пострадавшая сторона этого инцидента (если учесть, что её лишили двух ложек варева), отнеслась к произошедшему с обычным своим философским равнодушием. Она продолжала есть свою несолёную, несладкую и в целом отвратительную (по экспертному заключению Альбины) кашу с тем же аппетитом, что и раньше, явно не считая, что в её рационе хоть что-то не так, и лишь иногда, когда Альбина проходила мимо кухни, поднимала на неё взгляд, в котором, как казалось теперь всем домочадцам, читалось что-то вроде собачьей профессиональной солидарности – мол, знаем мы друг друга теперь немного получше, коллега.
Со временем Альбина даже начала находить в этой истории некоторое успокоение. Раньше дом свекрови казался ей чужой территорией, где приходилось вести себя предельно осторожно, проверять каждый шаг, бояться сказать или сделать что-то не так. После истории с кашей выяснилось, что хуже того, что уже случилось, случиться, в общем-то, не может – границу полного бытового позора она уже пересекла, причём пересекла её самым буквальным и физиологическим образом, и теперь оставалось только жить дальше с этим знанием как с забавным личным антирекордом.
Игорь, со своей стороны, заметил, что после этого случая мама стала относиться к жене значительно теплее, словно совместное переживание катастрофы (хотя бы и кулинарной) сближает людей сильнее, чем месяцы вежливых разговоров за ужином. Тамара Геннадьевна и Альбина начали находить общий язык именно через эту историю – она стала тем общим анекдотом, той общей территорией смеха, на которой свекровь и невестка могли наконец встретиться не как соперницы за внимание одного мужчины, а просто как два взрослых человека, угодившие в одну нелепую бытовую ловушку.
Через пару месяцев после того инцидента молодая семья нашла себе отдельную квартиру и съехала, как и было обещано – временно оказалось не таким уж долгим, хотя и не таким коротким, как хотелось бы в первую неделю проживания. Но прозвище Собака Павлова переехало вместе с Альбиной и закрепилось уже не как насмешка, а как своего рода знак отличия, памятная медаль за выдающиеся достижения в области слепого доверия к содержимому чужих кастрюль.
На новогодних посиделках, уже в новой квартире, когда собралась вся семья – и тесть, и свекровь, привезшая, разумеется, не только подарки, но и саму Чапу, потому что куда же без неё, – тост в честь хозяйки дома произнёс именно тесть, и тост этот, разумеется, не мог обойтись без главной семейной легенды.
– За Альбину, – сказал он, поднимая рюмку, – за человека, который умеет находить вкус даже там, где, казалось бы, вкуса нет и не может быть в принципе! За нашу дорогую Собаку Павлову, которая своим примером доказала: голод – не лучший советчик, а кастрюля на плите – это всегда вопрос, а не утверждение!
Все засмеялись, чокнулись, а Чапа, услышав знакомое слово, не имеющее, впрочем, к ней теперь никакого практического отношения, на всякий случай навострила уши и придвинулась поближе к столу – авось перепадёт что-нибудь, и на этот раз заведомо человеческое.