Ответ из банка пришёл быстро. Елена держала его двумя пальцами, как держат дохлую мышь. На имя брата. Андрей Сергеевич Лапин. Тот самый брат, которого больше нет.
Положила конверт на стол. Рядом лёг второй, такой же, из другого банка. Потом третий. К вечеру их было пять.
Утром Елена поехала к нотариусу.
Кабинет пах кофе и старой бумагой. Нотариус, женщина лет шестидесяти, с тяжёлым перстнем на безымянном, читала бумаги медленно. Иногда вздыхала. Под окном дребезжал троллейбус.
– Елена Сергеевна, я обязана вас предупредить, – она наконец подняла глаза. – По закону наследник отвечает по долгам наследодателя. В пределах стоимости наследственного имущества, но всё-таки.
– То есть квартира моя, а долги тоже мои?
– Если вступаете. Можете отказаться.
Елена молчала. За окном тот же троллейбус возвращался обратно, скрипя на повороте. Однокомнатная брата на улице Маяковского. Та самая, в которой они с Андреем выросли. Где мать пекла блины по субботам, а отец чинил радиоприёмник, который никогда не работал толком.
– Сколько там долгов?
Нотариус посмотрела в бумаги.
– По вашему запросу банки прислали сведения. Один потребительский кредит. Два миллиона триста. И поручительство по чужому займу, ещё миллион восемьсот. Итого около четырёх. Квартира оценена в пять с небольшим.
– Поручительство? По чьему?
– Виктор Игнатьевич Кравцов. Вам это имя что-то говорит?
Виктор. Витя. Двоюродный брат отца. Тот самый, который приезжал к ним на дачу в девяносто шестом, привозил банку маринованных огурцов и долго курил на крыльце с дядей Сергеем. У него была жена, тихая женщина с длинной косой. Елена помнила косу, но не помнила лица.
Дома она достала старый альбом. Перелистывала медленно. Свадьба родителей. Андрей в первом классе с букетом гладиолусов. И вот – дача, лето, лица. Виктор в синей рубашке с закатанными рукавами. Рядом женщина. Аня? Алла? Имя выскользнуло.
Елена позвонила тётке Зинаиде, единственной, кто помнил всю родню до седьмого колена.
– Витька? – тётка закашлялась в трубку. – Так он пропал. Жена у него умерла, кажется, года три назад. Рак. Он после похорон уехал куда-то. Никто не видел. А что?
– А что у него с Андреем было общего?
– Да они дружили. Витька Андрюше в детстве велосипед чинил. Андрюша его любил. А почему ты спрашиваешь?
– Просто.
Елена положила трубку и долго смотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, такими, какие бывают только в начале декабря. Брат подписал поручительство. На миллион восемьсот. Не сказав ей ни слова.
И вот теперь его нет, а Виктора нет, а она одна с конвертами на столе.
В квартире брата пахло пылью и валокордином. Елена открыла окно, впустила холодный воздух. Кровать была не застелена. На тумбочке лежал блокнот в клетку. Открытый.
Она села на край кровати, не снимая пальто. Взяла блокнот.
Почерк брата, угловатый, со сжатыми буквами. Записи без дат. Какие-то телефоны. Сумма с восклицательным знаком. И на последней странице, химическим карандашом:
"Витя, отзовись. Я не вытяну один."
Елена закрыла блокнот.
Пошла к шкафу. В нижнем ящике, под стопкой свитеров, лежала картонная папка. Договоры. Кредитный, на два три. Поручительство, на миллион восемьсот, Кравцов Виктор Игнатьевич. И ещё – распечатки переводов. Брат каждый месяц закидывал на счёт Виктора по двенадцать тысяч. Полтора года подряд.
Получалось вот что. Виктор взял кредит. Брат поручился. Виктор пропал. Платил брат. Из своей зарплаты сторожа на автостоянке. Где брал второй кредит – тоже понятно. Чтобы перекрывать первый.
А потом сердце.
Елена опустилась на пол прямо в пальто. Долго сидела. Потом достала телефон.
Найти Виктора оказалось не так трудно, как она боялась. Сначала через тётку Зинаиду вытрясла адрес его сестры в Калуге. Сестра, женщина усталая, с прокуренным голосом, сначала отнекивалась. Потом, услышав про Андрея, замолчала надолго.
– Больше нет Андрюши? – переспросила. – Жалко Андрюшку, хороший был человек
– В ноябре. Инфаркт.
В трубке кто-то всхлипнул. Не сразу Елена поняла, что это сестра Виктора.
– Он у вас?
– Нет. Звонил последний раз летом. С Тюмени. Сказал, на стройке работает. Большая такая, многоэтажку лепят. Бригадира звали Шамиль. Это всё, что я знаю.
Елена записала. Бригадир Шамиль. Тюмень. Стройка.
– А почему он сбежал?
– Любил он её, – сказала сестра тихо. – Любил так, что когда Алёна не стало, у него что-то внутри оборвалось. Он же тот кредит на лечение для нее брал. Возил её в Москву, в Питер, к каким-то светилам. Не успел. Месяц всего не успел. После не выходил из дома две недели. А потом просто исчез. Записку оставил: "Не ищите. Я душой с ней давно, только хожу."
Тюмень встретила Елену морозом в минус двадцать восемь и метелью. Она никогда не была здесь раньше. Гостиница, дешёвая, в районе автовокзала, пахла подгоревшей кашей.
На третий день она нашла стройку. Не сразу. Звонила в десяток подрядных контор, пока секретарша одной из них не сказала: "Шамиль Рашидович? У нас. На двенадцатом участке, северный микрорайон."
Прорабский вагончик стоял у самого края котлована. Шамиль, плотный человек в шапке с меховыми ушами, посмотрела на Елену недобро.
– Кравцов? Есть такой. Витька. А вы кто?
– Сестра его двоюродная. Брата у нас больше нет. Мне с Витей надо поговорить.
Шамиль помолчал. Потом сплюнул в снег.
– Толковый мужик. Не пьёт, не базарит, работает за двоих. Только глаза у него неживые. Знаете, бывают такие глаза? Как будто человек уже там, а здесь только тело осталось.
Он махнул рукой в сторону недостроенного дома.
– Девятый этаж. Бетонщики. В оранжевой куртке.
Елена поднималась по строительной лестнице долго. На пятом остановилась, прижалась спиной к холодной арматуре. Ветер выл в проёмах. Внизу муравьями ползали машины.
На девятом она его увидела. Виктор стоял к ней спиной, заглаживал раствор. Седые волосы из-под каски. Спина широкая, но какая-то осевшая, будто на ней мешок.
– Витя.
Он не обернулся. Подумал, что показалось от ветра.
– Виктор Игнатьевич.
Тогда обернулся. Лицо обветренное, тёмное, в морщинах глубоких, как трещины в асфальте. Несколько секунд смотрел на неё, не узнавая. Потом медленно, будто вспоминая забытое слово:
– Леночка? Андрюшина?
– Да.
Он положил кельму на доску. Аккуратно, как будто это была хрустальная ваза. Снял рукавицы. Руки у него дрожали.
– Что-то с ним?
– Полтора месяца назад. Сердце.
Виктор опустился прямо в снег, на колени. Не охнул, не вскрикнул. Просто сел в снег и смотрел перед собой. Елена стояла рядом, не зная, что делать. Каска у него съехала набок. Из угла рта тянулась слюна. Он её не вытер.
– Витя, вставай. Холодно же.
Он не слышал.
Вечером сидели в той же дешёвой гостинице, в её номере. Виктор пил чай маленькими глотками, обхватив кружку обеими руками. На столе остывали пельмени из соседней закусочной. Он к ним не притронулся.
– Я думал, он злится, – сказал наконец. – Думал, проклинает меня. Каждый месяц ждал, что он подаст в суд. А он переводил мне на карту. Я тратил. Жил на эти деньги. Понимаешь, Лен, я же не работал почти год после Алёны. Лежал. Просто лежал. А он переводил.
– Зачем вы взяли тот кредит?
– На последнюю клинику. В Германии. Там говорили, есть шанс. Маленький, но есть. Я всё продал. Машину, гараж, мамины серёжки. Не хватало. Андрюша согласился поручиться. Я обещал, что сам всё отдам, что найду как.
Он замолчал. Посмотрел в окно. За окном летел снег, плотный, как занавес.
– А она ушла в клинике в Москве. Даже до Германии не доехали. У неё что-то с сосудом случилось. Мгновенно. Я держал её за руку, а она уже не дышала. Понимаешь? Я держал её руку и не сразу понял.
– Понимаю.
– Понимаешь. И слава Богу.
Они помолчали.
– Витя, есть квартира. Брата. Я её получила в наследство. И долги получила. Около четырёх миллионов.
Он зажмурился.
– Я выплачу. Клянусь. У меня тут зарплата хорошая, я отложил уже...
– Сколько отложили?
– Сто восемьдесят.
Она улыбнулась. Первый раз за этот месяц.
– Это капля. Витя, давайте я скажу, как я думаю. Я продаю квартиру. Закрываю всё. Что останется – вам на первое время, чтобы вы не на стройке у Шамиля в вагончике зимовали. И потом мы как-нибудь разберемся, кто кому сколько должен. Если вообще должен.
Он опустил голову. Чай в кружке остывал. Молчание длилось так долго, что Елена услышала, как тикают её собственные часы.
– Я не могу принять, – сказал он. – Это квартира ваших родителей. Андрюшина. Я не имею права.
– А он имел право переводить вам по двенадцать тысяч полтора года? Брату, но не родному же. Чужому, по сути, человеку, который пропал, не сказав ни слова?
– Я ему не чужой.
– Вот именно. Так и я вам не чужая.
Квартиру продали в марте. Покупательница, молодая, беременная, плакала от радости, что нашла однушку в этом районе. Елена отдала ей ключи и не стала оглядываться на дверь, в которую сорок лет назад внесли её, новорожденную, завернутую в синее одеяло.
В нотариальной конторе всё прошло быстро. Та же женщина с перстнем на безымянном выдала справку о погашении. Елена положила её в сумку, рядом с блокнотом брата. Тем самым, в клетку.
Виктор стоял в коридоре. В костюме, который Елена заставила его купить. Костюм сидел плохо, плечи висели. Переживал и еще больше похудел. Но он был побрит, пострижен, и в глазах появился живой огонек.
– Что теперь? – спросил он, когда они вышли на улицу.
– Теперь обедать. Я голодная.
– Лена, я серьёзно.
Она остановилась посреди тротуара. Прохожие обходили её, как вода обтекает камень.
– Витя, у меня квартиры родительской больше нет. У вас тоже. Но у меня есть работа в библиотеке и есть мама в Подольске, к которой я давно не ездила. У вас есть руки и Шамиль, который вас не выгонит. А у нас обоих был Андрей. Он бы хотел, чтобы у нас все было хорошо. Этого хватит, чтобы начать.
Виктор кивнул. Достал из кармана пачку сигарет. Посмотрел на неё, как будто впервые видел. Смял и бросил в урну.
– Бросаю, – сказал. – Алёна не любила, когда курю. А я двадцать пять лет назло курил.
– Почему назло?
– А чтоб она меня ругала. Мне нравилось, как она ругается. Тихо так, без крика. "Витенька, ну хватит уже."
Они пошли по улице. Снег под ногами уже не скрипел, был мокрый, весенний. На углу пахло пирожками из ларька. Виктор остановился, посмотрел на витрину.
– С капустой возьмём?
– Возьмём.
Он полез в карман, доставал смятые сотки, считал их так старательно, как считают первоклассники в магазине. Елена смотрела на его руки. Большие, в ссадинах от арматуры, с обломанными ногтями. Руки, которые держали уходящую жену. Руки, которые ровняли бетон на девятом этаже. Руки её родственника, которого она впервые увидела по-настоящему только сейчас, в апреле, у пирожкового ларька на углу.
Блокнот в её сумке по-прежнему лежал. Последняя запись брата, химическим карандашом: "Витя, отзовись. Я не вытяну один."
Он отозвался. Поздно. Но отозвался.
Елена взяла свой пирожок, обожгла пальцы. Откусила. Капуста была кислая, тесто горячее, и было это так вкусно, как давно ничего не было.
– Куда поедешь? – спросил Виктор. — Домой или к маме?
– К маме. А вы?
– Обратно. На стройку. Шамиль ждёт. Я обещал к майским закрыть этаж.
– Витя
– А?
– Звони иногда. Хорошо?
Он посмотрел на неё долго. Кивнул. И ничего не сказал. А ей и не нужно было слов. Она уже знала: позвонит.