Не родись красивой 2 - 57
Танкист лежал отдельно.
Для него выделили крохотную палату, где помещались только кровать, небольшой столик и старый стул.
Когда Полина впервые заглянула туда после нескольких дней непрерывных операций, в комнате было тихо. Только ветер шевелил ветви деревьев за стеклом да часы негромко отсчитывали время.
Состояние танкиста оставалось тяжёлым. Иногда казалось, что он находится где-то между жизнью и смертью и сам ещё не решил, по какую сторону останется. Он часто терял сознание, проваливаясь в беспамятство на долгие часы. И только глухие, мучительные стоны вырывались из груди. Иногда он тихо охал, словно тело продолжало бороться с болью даже без участия сознания. Полина несколько раз слышала эти звуки из коридора и всякий раз сердце сжималось от сострадания.
— Ему очень больно, — однажды сказал Кирилл Павлович, выходя из палаты.
Он говорил это спокойно, как врач, но усталые глаза выдавали его тревогу.
— Очень большие боли.
Медики делали всё, что могли. Давали лекарства, меняли повязки, старались облегчить страдания. Но ожоги были слишком обширными и слишком глубокими. Тело человека превратилось в одну большую рану, и каждое движение, каждый вдох давались ему через мучение.
Медсестры и санитарки называли его между собой просто танкист.
— Как там танкист?
— Температура опять поднялась.
В его палату постоянно кто-нибудь заглядывал из персонала. За него переживали. Каждый хотел хоть чем-нибудь помочь этому человеку, который так отчаянно держался за жизнь.
По утрам госпиталь просыпался рано. Менялись смены и первым вопросом всегда был: жив ли танкист.
И когда в ответ слышалось:
— Молодец, держится, - все незаметно выдыхали с облегчением. Будто речь шла о близком человеке. Будто его борьба стала общей для всех.
Каждый новый день, который он встречал живым, казался маленькой победой. И врачи, и санитарки, и медсёстры знали: в любой момент всё может измениться. Но именно поэтому особенно радовались каждому его утру.
Танкист продолжал жить. Мучительно. Тяжело. Через боль. Но продолжал. И, наверное, именно это упрямое желание вызывало у людей такое уважение и такую тревожную, почти родственную заботу.
Состояние танкиста почти не менялось.
Каждое утро врачи подходили к его кровати с одной и той же надеждой увидеть хоть небольшое улучшение. Но день проходил за днём, а заметных перемен не было. Температура держалась высокой. Раны оставались тяжёлыми. Лицо и грудь по-прежнему скрывали бинты. И всё же человек жил.
Он дышал. И в этом упорном дыхании чувствовалась такая сила воли, что многие невольно удивлялись. Казалось, он вцепился в жизнь обеими руками и не собирался отпускать её ни при каких обстоятельствах.
После одной из перевязок Нина вышла из палаты усталая и долго молчала, моя руки.
— Опять ему очень больно было? — спросила Полина.
Нина только покачала головой.
— Не представляешь насколько.
Она вытерла руки полотенцем и добавила уже тише:
— Но он ни разу не закричал.
Полина внимательно посмотрела на неё.
— Только зубы стискивает. Побелеет весь. Пот с него градом течёт. А сам молчит.
Полина вздохнула.
Она всё больше уважала этого человека, которого почти не знала. Танкист продолжал бороться.
Затишье в работе оказалось недолгим. Не прошло и двух недель, как в госпиталь снова пришел движение.
Утром во двор въехали санитарные машины. Ходячие больные отправлялись в тыловые госпитали.
Палаты заметно освободились. А потому работники снова готовились к приёму новых раненых. И действительно, спустя совсем короткое время всё началось заново. Снова зашумели машины у ворот. Снова носилки. Снова кровь. Снова бессонные ночи.
Хирурги опять почти поселились в операционной. Медсёстры перестали считать часы. Полина снова стояла рядом с Кириллом Павловичем, помогая спасать бойцов.
Нина по-прежнему не оставляла Полину без своей заботы. Даже в самые тяжёлые дни, когда обе валились с ног от усталости, она находила время заглянуть к подруге, рассказать последние новости госпиталя или просто заставить её немного передохнуть. Иногда Полине казалось, что Нина знает о её состоянии больше, чем она сама. Стоило Полине начать прихрамывать сильнее обычного, как Нина уже стояла рядом с тревожным лицом.
— Опять ноги болят?
— Да ничего страшного.
— Конечно, ничего страшного. Только ходишь, как утка.
Однажды Нина протянула подруге маленький флакончик с мазью.
— Вот.
— Что это?
— Для твоих ног.
Полина удивлённо посмотрела на неё.
— Нина...
— Не спорь. Мажь вечером. Боль уменьшится.
Полина только покачала головой.
— Ты невозможная.
— Зато полезная, — гордо отвечала Нина.
Они действительно стали настоящими подругами. Война странно сближала людей. Здесь не было места притворству. Каждый видел другого усталым, измученным, заплаканным, испуганным. И потому дружба рождалась быстро и крепко.
Однажды вечером после особенно тяжёлой смены они сидели в столовой. Перед ними стояли тарелки с уже остывающим ужином. Вокруг было непривычно тихо.
Нина задумчиво ковырнула ложкой кашу и вдруг сказала:
— А этот Фролов молодец.
Полина подняла голову.
— Какой Фролов?
— Да танкист наш.
Полина замерла.
— Танкист?
— Ну да.
Нина удивлённо посмотрела на неё.
— Его зовут Дмитрий Фролов.
Ложка, которую держала в руке Полина, медленно опустилась на край тарелки.
— Дмитрий?..
— Ну да.
Полина продолжала смотреть на Нину.
— Что ты так удивилась? – спросила та.
— Просто... — тихо проговорила она. — Я знала одного Фролова.
Нина сразу оживилась.
— Правда?
— Правда.
Перед глазами Полины неожиданно всплыло лицо Митьки. Упрямое. Молодое.
— Правда, его не Димкой звали, — сказала она наконец. — Митькой.
Нина сразу отмахнулась.
— Да мало ли Фроловых на свете.
Полина невольно улыбнулась.
— Фроловых много.
Она замолчала на секунду.
— А Митька был такой один.
В голосе её прозвучала тихая грусть.
Нина сразу уловила эту интонацию.
— А ты что, имела к нему какое-то отношение?
Полина подняла глаза.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Потом Полина совершенно спокойно ответила:
— Нет.
И чуть заметно улыбнулась.
— Никакого отношения я к нему не имела.
Нина недоверчиво прищурилась, но спорить не стала.
— Ну ладно.
Она быстро вернулась к тому, что волновало её сейчас больше всего.
— Так что твой Фролов...
— Мой? — усмехнулась Полина.
— Наш Фролов.
Нина сразу оживилась.
— Очнулся он. Совсем очнулся.
Полина отложила ложку.
— Правда?
— Правда.
Теперь уже сама Нина смотрела на подругу внимательно.
— И сознание больше не теряет.
Некоторое время они молчали.
За окнами давно стемнело. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Издалека донёсся чей-то голос. Госпиталь продолжал жить своей жизнью.
Нина продолжала что-то рассказывать, а Полина уже не слышала её слов. Фамилия ударила слишком неожиданно. Фролов. И словно кто-то распахнул давно закрытую дверь в прошлое.
Продолжение.