Часть 2 Глава 15 рассказа "Эхо фестивальных дней"
К следующему четвергу Павел уже вовсю мозолил пальцы дома. Всю неделю из его комнаты доносилось монотонное, упрямое звяканье струн: парень раз за разом, до ломоты в суставах переставлял те самые три аккорда, которые показал ему Денис Евгеньевич. Кожа на подушечках пальцев левой руки зудела, покраснела и покрылась первыми жесткими мозолями. Алена, заглянув к сыну поздним вечером с кружкой теплого молока, встревоженно покачала головой — как профессиональный врач-терапевт, она не могла смотреть на эти «боевые раны» спокойно.
— Паш, ну нельзя же так, — мягко упрекнула она, присаживаясь на край кровати. — Пальцы уже синие. Сделай перерыв, дай руке отдохнуть, заработаешь воспаление суставов.
— Мам, это ерунда, — упрямо мотнул головой подросток, привычным жестом откидывая темные вихры волос с левого виска. — Денис Евгеньеквич сказал, что у всех бардов через это кожа проходит. Мужчина должен терпеть, если хочет чего-то добиться. Зато смотри, аккорды уже вообще без запинки переставляются, звук чистый!
Алена лишь тихонько вздохнула, пряча за улыбкой очередную щемящую судорогу в сердце. Кровь упрямо звала кровь: парень перенимал мужской характер своего отца на каком-то глубинном, подсознательном уровне.
На очередное заседание кружка «Исторические портреты» Павел шел с особым трепетом. На улице вовсю разгулялся промозглый, серый октябрьский дождь. Он хлестал по стеклам, загонял прохожих под зонты и укрывал асфальт слоем мокрых листьев, но внутри кабинета истории царила по-настоящему теплая, почти клубная атмосфера. Девчонки-десятиклассницы, решив окончательно растопить «каменное сердце» молодого историка, принесли с собой большой термос с облепиховым чаем и коробку домашнего овсяного печенья. Они шумно расставляли чашки на первой парте, надеясь превратить серьезное занятие в уютные посиделки. Павел, усевшись на свое привычное место у окна, лишь недовольно хмурился, демонстративно вытаскивая из рюкзака чистую тетрадь и ручку.
Денис Евгеньевич вошел под звонок, окинул взглядом импровизированное чаепитие, вежливо отказался от предложенного чая и, как обычно, непринужденно присел на край своего массивного стола, сложив руки на груди. В его тридцать три года в нем было столько естественной, сильной мужской харизмы, что класс затих в ту же секунду.
— На прошлом занятии мы говорили о величии, железной воле и холодном расчете Гая Юлия Цезаря, — начал учитель, и его глубокий голос легко заглушил шум дождя за окном. — А сегодня мы поговорим о его правнуке, человеке, чье имя у большинства историков и обывателей ассоциируется с абсолютным, беспросветным безумием, доведенным до кровавого абсурда. Гай Цезарь Август Германик. Но мир знает его под детским прозвищем, которое он сам люто ненавидел и за упоминание которого мог казнить. Калигула. И говорить мы сегодня будем не столько о его казнях, сколько о самом необычном политическом назначении в истории человечества. О его любимом коне по имени Инцитат.
По классу прошел удивленный шепот. Мальчишки с задних парт переглянулись, а Павел подался вперед, ловя каждое слово.
— Да-да, вы не ослышались, — прищурился историк, довольный реакцией аудитории. — Инцитат, что в переводе с латыни означает «Быстроногий», был чистокровным, безупречным светло-серым скакуном из Испании. Калигула обожал этого коня так, как никогда не любил ни одного человека. Для Инцитата построили роскошную, монументальную конюшню из белоснежного мрамора, ясли для него выточили из дорогой слоновой кости, а поили животное исключительно из массивных золотых кубков. Более того, император своим указом отвел для коня целый дворец с огромным штатом прислуги. Туда от имени Инцитата приглашались знатные римские гости, которых заставляли вести светские беседы перед пустой кормушкой.
— Денис Евгеньевич, ну это же чистая шизофрения! — не выдержал староста класса с первой парты. — Император просто окончательно сошел с ума от безграничной власти и вседозволенности?
Учитель соскочил со стола и прошелся вдоль доски, заложив руки за спину. Павел в этот момент, сам того не замечая, в точности повторил его позу — выпрямил спину и замер на стуле.
— Большинство популярных учебников ответят тебе именно так: Калигула был сумасшедшим, — ответил учитель остановившись. — Но если мы вглядимся в этот исторический портрет глубже, мы увидим страшную, циничную и очень тонкую политическую драму. Калигула заставил римских сенаторов поклясться в верности своему коню. Он официально назначил Инцитата римским сенатором и всерьез планировал продвинуть его дальше по карьерной лестнице — сделать консулом, высшим должностным лицом великого Рима! Зачем? Неужели он верил, что конь будет писать законы империи? Конечно, нет. Это была изощренная, жестокая и полная презрения пощечина всей римской аристократии.
Учитель обвел взглядом притихших ребят.
— Калигула ненавидел сенат за их трусость, лицемерие и постоянные заговоры. Своим поступком он открыто, на весь мир сказал им: «Вы думаете, что вы великие политики? Вы думаете, что ваша власть и ваши тоги что-то значат? Посмотрите на этого коня. Я могу посадить его в ваше кресло, и он будет справляться с управлением Римом ничуть не хуже вас, старых трусов и лизоблюдов. Вы ничем не лучше животного». Это был акт абсолютного презрения к элите. Тот же Калигула ради забавы заставлял престарелых, тучных сенаторов в тяжелых парадных тогах бежать несколько километров за его колесницей просто так, ради смеха.
— Ничего себе… — невольно вырвалось у Павла. — То есть это было не безумие, а такой страшный черный юмор диктатора? Троллинг древнего мира?
— Именно, Вершинин! — Учитель указал на Павла пальцем, и его глаза понимающе блеснули. — Это был политический гротеск. Калигулу в итоге, конечно, убили заговорщики из преторианской гвардии. А вот с конем возникла уникальная юридическая проблема. По суровым римским законам сенатора нельзя было просто так выгнать из сената до истечения срока, если он лично не совершил государственного преступления. Инцитат законов не нарушал, заговоров не плел, никого не предавал. Тогда новые власти нашли лазейку: они просто урезали ему государственное довольствие, перевели из мраморной конюшни в обычную и сняли с должности «по причине недостаточного имущественного ценза» — проще говоря, объявили, что конь слишком беден, чтобы заседать в высшем органе власти. Вот такая ирония истории.
Класс дружно, весело рассмеялся. Два часа занятия пролетели как одна минута, оставив у ребят массу впечатлений. Когда кружковцы начали шумно собираться, Денис Евгеньевич жестом подозвал Павла, который как раз упаковывал тетрадь.
— Ну что, Вершинин, доставай свою шестиструнку, — мягко сказал он, проходя к задней парте. — Показывай, как освоил базу.
Павел с трепетом расстегнул черный чехол. Денис Евгеньевич взял гитару, проверил настройку струн и удовлетворенно хмыкнул:
— Так, три аккорда вижу, пальцы встают ровно. Молодец, хвалю. А теперь переходим к главному — к ритму. Сегодня разберем гитарный бой, который в народе называют «шестерка». На нем играется девяносто процентов всех бардовских песен, включая те, что поют на Грушинском фестивале. Смотри на мою правую руку: вниз вниз вверх вверх вниз вверх. Понял? Кисть должна быть расслабленной, как плеть. Попробуй.
Павел взял инструмент, сосредоточенно нахмурился, зажал первый аккорд и попытался ударить по струнам. Но рука от волнения мгновенно зажалась, пальцы зацепились за металл, и вместо летящего ритма из гитары вырвался противный, дребезжащий лязг. Девчонки-десятиклассницы, задерживавшиеся у дверей, тихонько захихикали. Павел мгновенно залился краской, его упрямый подбородок задрожал от обиды.
— Так, тишина в классе! — жестко и громко оборвал смешки Денис Евгеньевич, и девчонки сразу притихли. Учитель повернулся к Павлу и мягко положил свою ладонь на его запястье. — Спокойно, Паш. У тебя отличный внутренний ритм, я же видел, как ты ногой в такт стучал на лекции. Просто руку зажало от страха. Расслабь кисть. Вот так, смотри.
Денис Евгеньевич снова, как и на прошлом занятии, встал чуть позади Павла. Его сильные, теплые пальцы мягко повели руку подростка по струнам, задавая правильную траекторию. Вниз… вниз… вверх-вверх… вниз — вверх. В пустом, темнеющем классе под аккомпанемент бьющего в окна дождя наконец-то раздался чистый, летящий и удивительно правдивый гитарный ритм.
Денис Евгеньевич на секунду замер, находясь в полушаге от парня. Он смотрел на его взъерошенные темные вихры, на упрямо прикушенную губу — и внутри него снова с колоссальной, пугающей силой заворочалось то самое необъяснимое чувство дежавю. Парень двигался, дышал и упрямился точно так же, как он сам в его годы. Учитель медленно отпустил руку Павла, чувствуя, как по спине пробежал странный холодок.
— Ну вот, видишь, получилось, — тихо, немного осипшим голосом произнес Денис, отступая на шаг назад. — Дома тренируй этот бой, Вершинин. Чтобы рука сама летала, без подсказок. Свободен, иди домой, а то дождь совсем разошелся.
Павел буквально летел домой под зонтом, несмотря на огромные лужи. Его сердце пело в такт выученному бою. Вечером, уплетая мамин пирог, он с прежним бешеным восторгом пересказывал Алене историю про Калигулу, его коня-сенатора и то, как круто Денис Евгеньевич заставил его правую руку играть «шестерку».
— Представляешь, мам, он говорит, что за каждым странным и безумным поступком всегда кроется какая-то тайная, глубокая причина, которую человек просто прячет от остального мира! — восхищенно говорил Павел, активно жестикулируя.
Алена молча мыла посуду у раковины, спиной чувствуя пронзительную, бьющую наотмашь правду слов своего сына. За каждым поступком кроется тайная причина… Как же Денис был прав. И её побег пятнадцать лет назад, и их глухое молчание в разных городах, и то, что их общий сын сейчас сидит на этой кухоньке и бредит историей — всё это имело свою скрытую, глубокую и болезненную причину, о которой сам великий знаток человеческих душ Денис Евгеньевич пока даже не догадывался.
Это мой канал на МАХ. Я вас все еще жду.