Так странно лететь на высоте одиннадцати тысяч метров и видеть, что происходит на земле. Нет, конечно, как дети играют в лапту, разглядеть невозможно, но вполне различимы поезда, а они не намного крупнее автобусов, а автобус — это по сути своей автомобиль, то есть максимально приземлённый предмет. Рождённый ползать.
Насколько прозрачным должен быть воздух, насколько зорким глаз. Сам себя не похвалишь — никто ведь не похвалит.
Так странно не бояться летать в самолёте. Я ведь страшно боюсь высоты — даже лампочки меняю исключительно в безвыходных ситуациях, уже в кромешной темноте. В чём разница между потолком квартиры и потолком Боинга — не знаю. Может, фатализм такой.
Хотя, конечно, странно понимать, что под полом Пискаревский проспект, поставленный на попа. Волнует.
Небо сегодня чудесное. Ярко голубое и чистое, совершенно открытое — в отличие, кстати, от воздушного пространства Самары, в которую нас не пускали целых два часа, и даже вернули сначала в Петербург. Но мы были неудержимы.
Кстати, после нескольких часов сидения в неподвижном самолёте, в Самару хочется, как никогда.
Между землёй и нами, ровно посередине, тонкий слой белых облаков — каждое облачко отдельно, осязаемо, красиво. Слой этот похож на пенку взбитых сливок. Сквозь пенку видно леса, напоминающие кудрявую петрушку, аккуратно выбритые поля, там и здесь отражают солнечные лучи железные крыши домов, зайчики отпрыгивают от них, как шарики для пинг-понга и щекочут самолётное пузо.
Наш корабль влетает в огромное облако, вокруг становится белым-бело. Кажется, что самолёт летит в облаках гораздо быстрее, и это наверное потому что не видно земли. Скорость машины складывается со скоростью несущегося навстречу облака, захватывает дух.
Я силюсь угадать, где летим — рассматриваю очертания населённых пунктов, изрезанные венами дорог, соблазнительные округлости густых озёр и желтобоких карьеров. Ничего не узнаю. Внимательно вчитываюсь в кардиограммы рек, но чуда узнавания всё нет и нет. Не будет до самой Волги, которую сложно с чем-либо перепутать.
Ровно напротив крыла вдруг выкатывается солнце, почему-то идеально белого цвета. Озёра внизу моментально превращаются в огромные зеркала самых причудливых форм и конфигураций. Мне хочется разглядеть в одном из них отражение самолёта, но куда там. Солнце тем временем утекает в голубую щель между небом и небом, пилот круто поворачивает вправо, как раз на мой бок. Перехватывает дыхание, как когда-то в детстве, на карусели «Ромашка» в Таврическом саду.
Я чувствую, как улыбаюсь. Я думаю о том, что тогда деревья были большими, а сейчас совсем крошечные — а состояние захваченного духа то же, совершенно детское, какое-то исконное.
Бодрый голос пилота Анатолия врывается в мои мысли и сообщает, что лётные условия благоприятствуют нам — говорит этими самыми словами. Благоприятствуют. На душе становится легко и приятно. Благоприятно! Я закрываю иллюминатор и закрываю глаза. Мерно гудит двигатель, в лицо дует кондиционер. Мне кажется, что я Экзюпери, на аэроплане с открытой кабиной перелетающий Альпы сквозь найденное накануне ущелье.
Мне хочется уснуть и хотя бы немного полетать во сне. Но получается только поспать в полёте. С небес на землю спускаюсь, когда в ножки нашему Боингу уже виновато кидается проштрафившаяся Самара.
Выходя на трап, несколько раз хлопаю ладонью по фюзеляжу, как по плечу доброго товарища. Ну скажите, как можно не верить в чудеса в мире, где есть самолёты.