— Тебе ведь врачи всего три месяца активной жизни обещали, Лара. Чего ты теперь недовольство свое показываешь? Я, между прочим, лучший вариант нашел. Тихо, спокойно, воздух чистый. Чего тебе еще надо?
Семён даже не пытался смотреть жене в лица. Он торопливо, с каким-то брезгливым усердием вышвыривал из багажника старенького автомобиля тяжелые дорожные сумки, набитые вещами Алины. Они падали прямо на примятую, влажную от утренней росы крапиву у покосившегося крыльца старой деревенской избы.
Алина сидела на переднем пассажирском сиденье, не имея физических сил даже на то, чтобы поднять руку и поправить сползший на самые глаза шерстяной платок. Ее пальцы, которые еще три недели назад уверенно и изящно держали тончайшие соболиные кисти, теперь мелко и непрерывно дрожали. На бледных запястьях проступала сухая, багровая сыпь, похожая на химический ожог.
Муж резко захлопнул багажник. Металл старой иномарки отозвался глухим, дребезжащим звуком. Семён повернулся к дому, застегивая на ходу легкую куртку, и бросил через плечо:
— Я с хозяйкой, Катериной, обо всем договорился. Деньги ей перевел. Она будет приходить, суп варить, помогать тебе умываться. У меня в театре сейчас самый сезон, премьера за премьерой, софиты, новые постановки. Мне некогда по глухим деревням мотаться и сиделкой у тебя работать. Сама понимаешь, жизнь не останавливается.
Звук заведенного мотора слишком быстро растаял в плотном, пахнущем сыростью и прелой травой деревенском воздухе. Алина прислонилась лбом к холодному стеклу двери. Машина мужа скрылась за поворотом, оставив ее один на один с глухой, давящей тишиной чужого края.
Она медленно закрыла глаза. Внутри была пустота, но мысли упрямо возвращали ее назад, в то время, когда ее привычный, уютный и, как ей казалось, идеальный мир только начинал незаметно, по капле, наполняться ядом.
Алина Суворова всегда считалась поздним, вымоленным ребенком. Ее родителям было далеко за пятьдесят, когда они уже перестали надеяться на чудо. Отец, заметив у маленькой дочки страсть к рисованию, готов был отдавать последние сбережения, лишь бы купить ей лучшие альбомы и дорогие карандаши.
Академию художеств Алина окончила с красным дипломом. Ее выпускные работы хвалили строгие профессора, предрекая девушке большое будущее в реставрации или монументальной живописи. Но реальность оказалась прозаичнее: молодым художникам без связей приходилось начинать с малого.
С Семёном она познакомилась, когда согласилась на тяжелую, малооплачиваемую работу — расписывать фойе городского драматического театра. Семён работал там осветителем. Высокий, подтянутый, он умел казаться порывистым и увлеченным искусством.
В тот день Алина стояла на деревянных подмостках, выводя контуры сложных декоративных элементов под самым потолком. Семён замер внизу, запрокинув голову. Его челюсть слегка отвисла, а взгляд был прикован к девушке с кистью.
— Эй, очнись! — со смехом крикнула Алина, заметив его застывшую фигуру. — Упадешь ведь!
Парнишка вздрогнул, сделал неловкий шаг назад и тут же задел тяжелую банку с фасадной акриловой краской. Густая белая жижа выплеснулась прямо на его новые джинсы и дорогие кроссовки.
— Ну вот, приплыли... — вздохнул Семён, разглядывая испорченные вещи. — Неделю назад купил на всю премию. Жалко-то как. Теперь только выбрасывать.
— Смотреть надо по сторонам, артист, — хихикнула Алина, спускаясь по стремянке. Но, разглядывая его несчастное лицо, сжалилась: — Ладно, приноси завтра свои джинсы. Попробую поверх этих пятен что-нибудь интересное намалевать. Освежим гардероб.
Через два дня она вернула ему вещи. На месте унылых белых клякс красовался стильный, сложный графический узор в стиле уличного арта. Семён крутился перед зеркалом в гримерке, не скрывая восторга.
— Ну ты даешь! Это же просто крутяк нереальный! Я теперь обязан на тебе жениться, не иначе, — хохотал он, подмигивая девушке.
— Ладно тебе, шутник, не напрягайся, — отмахивалась Алина, но внутри нее уже разгорался тот самый опасный огонек, который молодые девушки принимают за большую и чистую любовь.
Они начали встречаться. Семён часами водил ее по темным театральным кулисам, показывал свое «царство кнопок и рычагов» в осветительной ложе. Он щелкал тумблерами, и огромная сцена то погружалась в интимный полумрак, то взрывалась ярким, направленным лучом, в центре которого стояла прима-актриса. Алине казалось это настоящей магией, а сам Семён виделся ей талантливым режиссером человеческих эмоций.
Незадолго до их свадьбы произошло событие, которое заставило Алину впервые насторожиться. У Семёна тихо угасла от старости его единственная родственница — глухая бабушка, с которой он делил старую двухкомнатную квартиру в центре.
— Ну, грешно, конечно, так говорить, Лариска, но нам крупно повезло, — будничным тоном заявил Семён, пересчитывая какие-то квитанции за кухонным столом. — Хоть по съемным углам теперь скитаться не придется. Старуха под конец совсем из ума выжила, только мешала бы нам. А так — жилье теперь полностью наше, без всяких долей.
Алину тогда словно холодной водой окатило от этой его бытовой черствости. Но она быстро заглушила внутренний голос: «Он просто устал, ему было тяжело ухаживать за пожилым человеком, бывает».
Семейная жизнь поначалу казалась вполне сносной. Запах свежего кофе по утрам, тихие разговоры на уютной кухне после рабочих смен. Алина продолжала брать заказы, расписывая стены в детских студиях и частных домах, пока однажды на нее не вышел человек, чье имя в городе произносили с особым, благоговейным трепетом.
Роберт Эдуардович Воронцов был потомком старинного фабричного рода, чьи предки еще до революции владели лакокрасочными мануфактурами. В девяностые годы он сумел приватизировать остатки дедовского наследия, превратив его в мощный химический холдинг под названием «Палитра будущего». Воронцов считался крупным меценатом, входил в попечительский совет Академии художеств и часто скупал работы молодых выпускников для своей личной коллекции.
Когда Алину пригласили в его загородный особняк для разговора, она шла по анфиладе комнат, затаив дыхание. Стены дома были украшены великолепными фресками, копиями великих итальянцев.
— Бесподобно... — тихо сорвалось с ее губ, когда она разглядывала фактуру стен.
— Рад, что вы оценили, Лариса, — Воронцов появился из темноты коридора бесшумно.
Его внешность всегда вызывала у людей массу вопросов. Никто в окружении не знал, сколько меценату лет на самом деле. При ярком солнечном свете он выглядел подтянутым, энергичным мужчиной около пятидесяти, но в полумраке комнат его лицо мгновенно покрывалось сеткой глубоких, сухих морщин, а взгляд становился тусклым, древним, словно принадлежал человеку, прожившему на этом свете больше века.
— У меня остался последний, главный зал, — продолжал Воронцов, плавно ведя рукой в сторону массивных дубовых дверей. — Сюжет исторический — «Афинская школа» великого Рафаэля. Вы были лучшей ученицей на курсе, я видел ваши работы в фойе театра. Справитесь?
— Это... это огромная ответственность. Мне нужно подумать, посоветоваться с мужем, — растерялась Алина, глядя на масштаб помещения.
— О чем тут думать, голубушка? — снисходительно улыбнулся фабрикант. — Представьте, что в будущем, глядя на эту идеальную стену, люди будут называть именно ваше имя. Я плачу очень щедро. После этой работы для вас будут открыты любые двери в обход всех очередей. Вы сможете сами выбирать заказы и капризничать, назначая цену. Но начать нужно немедленно.
Дома Семён, узнав о сумме гонорара, буквально заставил жену подписать соглашение.
— Ты с ума сошла? Такие деньги на дороге не валяются! — кричал он, расхаживая по комнате. — Наконец-то ты перестанешь разрисовывать эти убогие детские садики за копейки. Это наш шанс сделать нормальный ремонт и купить машину. Завтра же выходишь!
Работа оказалась изнурительной с первого дня. Зал, где трудилась Алина, был полностью изолирован. Роберт Эдуардович лично следил за тем, чтобы массивные окна оставались плотно закрытыми, а вентиляция и кондиционеры были полностью обесточены.
— Мои новые составы, уникальная разработка нашей секретной лаборатории, — наставительно объяснял Воронцов, принося Алине тяжелые стеклянные емкости с густой, пахучей массой. — Эти пигменты капризны, как избалованные примадонны. Малейший сквозняк, изменение влажности или температуры — и глубина тона будет потеряна. Терпите, Лариса, искусство требует жертв. Но посмотрите, как ложится цвет!
Краски действительно вели себя невероятно. Они перекрывали штукатурку с первого же слоя, ложились плотно, ровно, а готовые фрагменты фрески казались объемными, словно они мягко светились изнутри своим собственным, загадочным светом. Краска схватывалась почти мгновенно, позволяя Алине продвигаться дальше, не боясь смазать предыдущие линии.
Единственное, что пугало девушку — это странный, тяжелый запах. Он не был резким, как у обычной строительной эмали. Нет, краска пахла слащаво, приторно, с каким-то металлическим, вязким привкусом, который оставался на корне языка даже после того, как она возвращалась домой и подолгу полоскала рот водой.
К концу третьей недели Алина начала понимать, что с ней происходит что-то неладное. Обычная вечерняя усталость превратилась в свинцовую, давящую немощь. Ей казалось, что она держит в руках не легкую колонковую кисть, а тяжелый строительный лом. Глаза постоянно слезились, в них появилось стойкое, неисчезающее жжение.
— Что-то ты совсем с лица спала, Лариска, — заметил Семён однажды вечером, когда жена отказалась от ужина и просто бессильно повалилась на диван прямо в одежде. — Выглядишь неважно. Кожа какая-то серая стала.
— Тяжело очень, Сём... — тихо жаловалась она, не открывая глаз. — Окна закрыты, душно, дышать нечем. Приходится часами стоять в неудобной позе, тянуться вверх. Закончу этот зал, и надо будет взять долгий отпуск, уехать куда-нибудь к морю.
— Ну, потерпи, немного осталось, — отмахнулся муж, утыкаясь в свой телефон. — Деньги-то хорошие. Не вздумай сейчас бросить, Воронцов такого не прощает.
Дальше становилось только хуже. Бессонница изматывала Алину, но даже когда ей удавалось забыться сном, ее мучили странные, лихорадочные видения. Начались провалы в памяти. Она могла посреди дня застыть посреди комнаты, мучительно пытаясь вспомнить, какой сегодня день недели и зачем она вообще сюда пришла. Руки начали дрожать сильнее, на коже проступила мелкая, зудящая сыпь, которую не брали никакие аптечные кремы.
Из-за постоянного недомогания Алина больше не могла уделять мужу прежнего внимания. Дома начались скандалы.
— Я не понял, Лариса, я теперь должен сам себе ужин готовить и рубашки гладить? — раздраженно выговаривал Семён, глядя на жену с нарастающей брезгливостью. — У меня в театре тяжелейшая неделя, я устаю как собака, прихожу домой — а тут ты вечно смурной тенью ползаешь. То голова у нее болит, то руки трясутся. Хватит уже симулировать, соберись!
Последней каплей стал случай, когда Алина просто потеряла сознание прямо на автобусной остановке по дороге в особняк. Чужие люди помогли ей прийти в себя, усадили на скамейку и вызвали такси до дома. Увидев жену в таком состоянии, Семён окончательно потерял терпение.
— Все, хватит этой самодеятельности, — зло бросил он. — Завтра едем в городскую больницу. Сдашь эти свои экспресс-анализы, пусть тебе каких-нибудь витаминов сильных вколотят, чтобы ты быстрее этот чертов заказ сдала.
В больничном кабинете стояла удушливая, стерильная тишина. Пожилой врач-токсиколог долго всматривался в распечатанные бланки лабораторных исследований, переводя тяжелый взгляд с бумаг на бледную, изможденную Алину.
— Ситуация крайне тревожная, голубушка, — тихо произнес доктор, снимая очки. — Ваши внутренние системы жизнеобеспечения подвергаются какому-то мощнейшему, агрессивному разрушению изнутри. Органы фильтрации практически не справляются с нагрузкой, показатели крови критические — она теряет способность нормально переносить кислород. Нервная система истощена до предела, отсюда этот тремор и провалы в памяти.
— Доктор... это лечится? Какими препаратами? — с трудом размыкая сухие, потрескавшиеся губы, спросила Алина. Остатки крови отлили от ее лица, сделав его белым, словно качественный художественный холст.
Врач отвел глаза, упрямо уставившись в медицинскую карту.
— Боюсь, современная медицина в данной стадии бессильна повернуть этот процесс вспять. Я могу выписать вам только сильные поддерживающие составы, которые немного замедлят общую деградацию систем. Но... чудес не бывает.
Алина на ватных, подкашивающихся ногах вышла в пустой коридор, держась рукой за холодную стену. Семён задержался в кабинете, плотно прикрыв за собой дверь.
— Доктор, давайте без этих ваших медицинских экивоков, — жестко, без тени жалости спросил он, нависая над столом. — Сколько ей реально осталось активности? Мне нужно понимать, к чему готовиться.
— В лучшем случае три месяца, молодой человек. Может, четыре, если организм окажется крепким. Мне искренне жаль, она ведь совсем молодая, — вздохнул врач.
Семён дослушивать не стал. Он круто повернулся и вышел из кабинета, судорожно сжимая в кармане куртки выписанные рецепты. В его голове в этот момент не было ни горя, ни сострадания. Там, словно шестеренки старого театрального механизма, со скрипом проворачивался холодный, циничный расчет.
В театральной труппе как раз вторую неделю крутилась новенькая девица из массовки — длинноволосая, гибкая Виолетта. Талантом она не блестела, но обладала редкой хваткой и давно заглядывалась на симпатичного осветителя, который умел выгодно подсветить ее скромную фигуру на сцене во время выходов. Семён уже успел пару раз проводить ее до дома, прижимая за талию в темных коридорах костюмерной чуть дольше, чем позволяли приличия.
Угасающая, больная жена, требующая ухода, дорогих препаратов и постоянного присутствия, полностью ломала его планы на новую, свободную жизнь. Семён принял решение мгновенно.
Сначала он отправился к Воронцову. Фабрикант встретил его в том самом нерасписанном зале, задумчиво разглядывая незаконченные контуры «Афинской школы».
— Жаль, очень жаль... — протянул меценат, когда Семён сообщил, что Лариса больше не сможет выйти на объект из-за резкого ухудшения физического состояния. — Редкий талант, редкое чувство цвета. Придется искать кого-то другого, чтобы завершить эту стену. Хотя... предыдущая художница тоже не успела закончить свой зал. Какое-то роковое совпадение.
— Роберт Эдуардович, вы должны полностью выплатить то, что Лариса успела наработать, — твердо заявил Семён, выходя на главную цель своего визита. — Ей ведь теперь нужны особые условия, загородный воздух, дорогие препараты. Сами понимаете.
Воронцов молча удалился в глубину дома и через пару минут вынес плотный, запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги.
— Здесь все, даже чуть больше, — сухо произнес потомок графского рода. — Передайте Ларисе мои... впрочем, ничего не передавайте. Слова тут излишни. Всего доброго.
Денег в конверте оказалось столько, что Семён мог бы не работать в театре добрых полгода. Именно в этот момент он окончательно утвердился в своем решении. Он нашел по объявлению половину старого дома в далекой, глухой деревне за символическую плату. Хозяйка дома, шустрая девица Катерина, как раз собиралась уезжать в город к жениху и была рада любым жильцам.
— Ты пойми, Лара, я ведь исключительно о тебе забочусь, — ласково, но с явной фальшью в голосе говорил Семён, усаживая изможденную жену в машину на следующий день после больницы. — Городской смог тебя просто добивает. Врачи сказали — нужен абсолютный покой и чистый лесной воздух. Я снял отличный дом. Побудешь там пару месяцев, окрепнешь, а я буду деньги переводить.
Он привез ее в глушь, выгрузил сумки на крыльцо и уехал, даже не зайдя в дом, чтобы проверить, есть ли в комнате дрова и теплая вода.
Жизнь в деревне потянулась медленно, словно густая масляная краска, стекающая по палитре. Хозяйка дома Катерина оказалась доброй душой. Перед своим отъездом в город она успела принести Алине большую банку парного козьего молока.
— Пей, милая, пей до капли, — строго выговаривала Катя, поправляя на девушке одеяло. — У нас в деревне от любой немощи этим молоком людей выхаживают. Настоящее, лечебное. И не вздумай мне тут унывать! Чудеса на свете бывают, точно тебе говорю.
— Мои чудеса, Катенька, закончились в золотом зале Воронцова, — едва слышно шептала Алина, засыпая под мерный, успокаивающий стрекот кузнечиков за окном.
На следующий день шефство над жиличкой взял брат Катерины — Герман. Мужчина лет сорока, широкоплечий, с обветренным, загорелым лицом и аккуратной темной бородкой, он напоминал Алине персонажа старых северных сказок. Герман много времени проводил в лесных экспедициях, работал реставратором деревянного зодчества и умел обращаться с любым инструментом.
Он заглядывал к Алине по нескольку раз в день. Молча приносил тяжелые ведра с чистой колодезной водой, колол сухие березовые дрова, топил массивную печь так, чтобы в комнате постоянно держалось мягкое, живое тепло. Катя оставила ему особую целебную мазь на травах, и Герман аккуратно, стараясь не причинить боли, смазывал Алине потрескавшиеся, сухие губы.
Удивительно, но вдали от удушливого, сладковатого запаха воронцовского особняка, на чистом деревенском воздухе и парном молоке, организм Алины, вопреки всем прогнозам городских светил, начал медленно возвращаться к жизни. Через три недели дрожь в пальцах почти исчезла, сухая сыпь на запястьях побледнела, а в глазах появился прежний, живой блеск.
Однажды вечером Герман остался у нее на ужин. Они сидели у открытого окна, в которое лился густой аромат цветущей липы. Мужчина долго и внимательно разглядывал лицо Алины, а затем тихо спросил:
— Лариса, вы ведь художница, верно? Расскажите, где именно вы работали перед тем, как ваш организм дал такой страшный сбой?
— В загородном особняке Роберта Воронцова, — удивленно ответила она, прихлебывая теплый чай. — Расписывала большой зал под «Афинскую школу». Там были такие удивительные краски... Правда, Роберт Эдуардович строго-настрого запрещал открывать окна. Говорил, что пигменты капризные, испортятся от малейшего сквозняка. А к концу дня у меня всегда голова раскалывалась и руки не слушались.
Герман вдруг замер. Его пальцы так сильно сжали тяжелую глиняную кружку, что натянулись сухожилия. На его лице проступила глухая, застарелая боль.
— Не может быть... — глухо, почти шепотом произнес он. — Десять лет назад моя невеста Вера, лучшая выпускница нашей Академии, работала у этого выродка. Расписывала его личный кабинет. Ей тоже категорически запрещали открывать окна и включать вентиляцию. Она была упрямой, считала это делом чести, рисовала до последнего, пока просто не ослепла на правый глаз и не потеряла возможность ходить. Врачи тогда списали все на внезапное системное заболевание, а Воронцов просто откупился конвертом. Вера до сих пор живет в реабилитационном центре, она навсегда оставила искусство. Это система, Лариса. Этот гад что-то намеренно добавляет в свои составы, чтобы добиться безумной стойкости и блеска, плевать он хотел на человеческие жизни.
Герман резко поднялся со стула. В его глазах горела холодная ярость человека, который наконец-то нашел виновника своего давнего горя.
— Я уезжаю в город. На неделю, может, чуть больше. Вы теперь сильная, Лада, сами с печкой управитесь, продукты я привез с запасом. Будьте осторожны и никому не открывайте дверь. Я должен докопаться до правды.
Его не было долгих две недели. Семён за все это время ни разу не приехал проведать жену, лишь раз в месяц лениво переводил небольшие суммы на карту Катерины, будучи абсолютно уверенным, что Лариса тихо угасает в глуши и не доставит ему лишних хлопот. Он вовсю тратил воронцовские деньги, катая Виолетту по дорогим ресторанам и обещая ей скорую главную роль в новом спектакле.
Алина, чтобы не сойти ума от гнетущего ожидания в пустом доме, нашла в кладовой рулон старых плотных обоев и простой строительный карандаш. Ее пальцы снова стали послушными, линии ложились на бумагу четко, уверенно, без малейшего тремора. Интрига происходящего и желание помочь Герману вернули ей былую страсть к работе. Она часами рисовала деревенские пейзажи, лица местных жителей, фактуру старых бревенчатых стен, вкладывая в эти наброски всю свою возвращающуюся силу.
Герман вернулся глубокой ночью, уставший, осунувшийся, но с победным блеском в глазах. Он прямо с порога бросил на стол увесистую папку с официальными синими печатями государственного экспертного бюро.
— Мы поймали его, Лада, — тяжело выдохнул он, опускаясь на лавку.
— Мне пришлось пойти на огромный риск. Я раздобыл через старых знакомых поддельные документы высококлассного технолога-реставратора из столицы и заявился прямо в особняк Воронцова. Сказал, что приехал исправить ошибки предыдущего мастера на фреске. Этот старый павлин долго сомневался, но его гордыня победила — он хотел видеть свой зал идеальным.
Герман сделал глоток воды и продолжил:
— В первый же день я намеренно сымитировал оплошность, глубоко порезал руку об инструмент и устроил скандал, заявив, что его стены «излучают отраву». Пока Воронцов орал на меня и выставлял вон, чтобы я не испачкал его шедевр кровью, я успел незаметно соскоблить образцы верхнего слоя фрески и вынести в кармане закрытую банку с остатками его хваленой «палитры будущего».
Мужчина постучал пальцем по официальным бланкам токсикологической экспертизы.
— Лабораторный анализ показал, что его так называемая секретная формула — это дикая, варварская смесь, в которой содержание тяжелых солей ртути, свинца и высокотоксичного кадмия превышает все допустимые санитарные нормы в сотни раз! Ртутные соединения давали этот безумный эффект внутреннего свечения красок, но в закрытом, непроветриваемом помещении превращали зал в самую настоящую газовую камеру. Художник буквально дышал чистым ядом. Организм разрушался за недели.
На основании заявления Германа и результатов независимой экспертизы в особняк Воронцова нагрянули надзорные органы в сопровождении полиции. При обыске в подвальных помещениях была обнаружена подпольная химическая лаборатория, где без всяких лицензий и контроля производилась эта смертоносная отрава. Выяснилось, что за последние годы пострадало больше десятка молодых, талантливых выпускников Академии — кто-то из них остался глубоким инвалидом, кто-то навсегда потерял зрение и дееспособность. Фабриканта арестовали, его счета заблокировали, а холдинг был полностью ликвидирован по решению суда.
— Собирайся, Лада, — мягко сказал Герман, глядя на ее рисунки на старых обоях. — Нам больше незачем здесь прятаться. Твои работы великолепны. Город должен их увидеть.
Прошел ровно год.
Семён сидел в грязной, полутемной чебуречной на самой окраине промышленного района. Его одежда выглядела засаленной и поношенной, от былого лоска театрального франта не осталось и следа. Жизнь обошлась с ним жестоко. Красавица Виолетта, быстро сообразив, что воронцовский конверт опустел, а новых источников дохода у осветителя нет, легко переключилась на богатого кинопродюсера, бросив Семёна в самый разгар театрального сезона. Из театра его с треском уволили за постоянное пьянство и прогулы. Теперь он перебивался случайными, копеечными заработками на стройках, стараясь заглушить остатки совести дешевым алкоголем.
Под закопченным потолком забегаловки хрипел старый, покрытый слоем жира телевизор. Семён лениво поднял глаза на экран, где транслировалось популярное вечернее ток-шоу, и вдруг замер, выронив тяжелый стакан. На деревянный пол с глухим стуком выплеснулась мутная жидкость.
В студии, залитой ослепительным светом профессиональных софитов, сидела элегантная, невероятно красивая женщина. Ее короткие, стильно уложенные волосы отливали золотом, а на лице не осталось и следа от той мертвенной, серой бледности. Это была его Алина.
Ведущий программы с явным восторгом рассказывал зрителям о феноменальном успехе молодой художницы Ларисы Суворовой, чья персональная выставка графики «Деревенские сны» произвела настоящий фурор в столице и готовилась к отправке на зарубежные площадки. На экране сменялись кадры ее масштабных полотен, которые буквально дышали живым, пронзительным светом.
У Семёна бешено заколотилось сердце, к горлу подступил липкий ком зависти и запоздалого раскаяния. Он дрожащими руками вытащил из кармана старый телефон, лихорадочно соображая: «Она жива! Она богата и знаменита! Я сейчас наберу ее старый номер, скажу, что это я спас ее, увезя тогда из душного города в деревню... Она простит, она всегда была мягкой...»
В этот момент ведущий в студии повернулся к Алине:
— Лариса, ваша история спасения и триумфа кажется невероятным чудом. Кому вы обязаны этим вторым рождением? Кто поддерживал вас в самые темные минуты?
Алина посмотрела прямо в объектив камеры. Семёну показалось, что этот холодный, проницательный и абсолютно чужой взгляд направлен сквозь экран лично на него, выжигая остатки его жалкой души. Она спокойно, с легкой улыбкой произнесла:
— Всем, что я имею сегодня, моей жизнью, моим здоровьем и моим искусством, я обязана только одному человеку — моему мужу, Герману Зотову. Это он не просто вытащил меня с того света и заставил снова поверить в людей. Он показал мне, что такое настоящая, сильная и честная любовь.
В отличие от того жалкого недомужчины, который когда-то трусливо вывез меня умирать в глушь, забрав мои последние заработанные деньги. Бог ему судья, его имени больше нет в моей памяти.
Камера плавно переместилась на первый ряд зрительного зала, где сидел широкоплечий Герман. Он смотрел на жену с бесконечной, глубокой гордостью и спокойной уверенностью мужчины, который сумел защитить свое счастье.
Семён медленно опустил дрожащий телефон на липкий, грязный стол чебуречной. Экран погас. Он смотрел на сияющее, недосягаемое лицо своей бывшей жены, понимая, что в погоне за минутной выгодой и фальшивым блеском он своими собственными руками выкинул в крапиву настоящее сокровище, и вернуть это назад уже не получится никогда. А впереди Алину и Германа ждал ночной рейс в столицу мировой моды — их новая, чистая жизнь только начиналась.