Прасковье Степановне, как только последние гости разошлись, всё время что-то не давало покоя. Женщина присела на кухне, глядя на гору немытой посуды, которую предстояло перемыть, и задумалась. Весь день она, как хозяйка дома и бабушка невесты, была занята хлопотами — нужно было всё организовать, всех встретить, накормить. Сейчас появилось время отдохнуть, вспомнить торжество, посмотреть на него как бы со стороны, оценить каждую деталь. И тут на неё снизошло озарение: Прасковья вдруг отчётливо поняла, что в какой-то момент Дмитрий стал вести себя очень странно. Он перестал отпускать шуточки, обнимать невесту и всё время с тревогой поглядывал куда-то за забор. Женщина задумалась и даже вспомнила точный момент, когда резко поменялось настроение жениха — объявили белый танец. Лиза, естественно, пригласила Дмитрия, а он, хоть и танцевал с ней, всё время оглядывался, как будто боялся чего-то или кого-то. После этого танца он исчез на несколько минут, а когда вернулся, его как будто подменили: он стал нервным, рассеянным, перестал смотреть на невесту.
Наутро Прасковья решила не оставлять это без внимания. Она отправилась к сватам, взяла с собой угощения, оставшиеся со вчерашнего свадебного стола. Всё ж таки теперь одна семья, и надо делиться с родственниками. А у Дмитриевых родителей детей много, и один из них совсем маленький. Но на самом деле женщина преследовала другую цель, более важную, чем просто угостить родню.
— Михаил, — поинтересовалась она как бы невзначай, когда после обмена приветствиями они уселись за стол. — А ты ведь снимал всю нашу свадьбу на видео, верно?
Ещё когда торжество только планировалось, Прасковья вместе с будущими родственниками поделили роли между собой. Михаилу, как единственному мужчине с техникой, вменялось в обязанность собрать мужиков, сделать настил из досок, обеспечить музыкой и, конечно, фотографиями для истории.
— Мы можем ещё и видео снять, — предложил тогда Михаил. — У моего Петра есть две камеры и большой компьютер. Он мечтает стать кинооператором и показывал мне, какие ролики умеет делать. Просто закачаешься!
— Да ну, кто их смотреть-то будет? — пожала плечами Прасковья Степановна, как всякий пожилой человек, не очень доверявший прогрессу.
— А вот сватья, не скажи, — возразил Михаил. — Мы потом эту свадьбу их детям покажем, нашим внукам. То-то смеху будет, когда увидят, как их родители молодые танцуют!
На том и порешили, что Пётр, средний сын Михаила и Агафьи, поставит камеры на съёмку, а потом смонтирует общий ролик, чтобы всем было что посмотреть и вспомнить.
В ответ на вопрос Бобылихи Михаил крякнул, почесал затылок и виновато развёл руками:
— Всё-таки не я снимал, а Петя. А я-то и не смог бы толком, аппаратура сложная. Всё-таки мы с тобой тоже в какой-то мере участники были, сами крутились среди гостей, не до камеры было.
— Это точно, — кивнула женщина, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — А можно посмотреть, что получилось? Мне очень нужно.
Шестнадцатилетний Пётр, который как раз сидел тут же за столом и с аппетитом уплетал оставшийся после вчерашнего пирога, немного смутился и поднял глаза на тётю Прасковью:
— Я ещё не успел смонтировать, честно говорю. Для этого времени много надо, понимаете? Нужно свести вместе записи с двух камер, наложить звук, подправить освещение, кое-где кадры подровнять. А у меня компьютер не очень мощный, всё долго грузится. Я вам, тётя Прасковья, через недельку постараюсь отдать готовую запись, хорошо?
— Да нет, — махнула Прасковья рукой, чувствуя, что ждать неделю она не сможет. — Мне не надо, чтобы ты вот это всё делал, все эти спецэффекты. Это потом, когда-нибудь, если захотим. А сейчас я просто хочу посмотреть один момент, кто из гостей принёс какой подарок. Можешь показать, не монтируя?
— Это можно, — с облегчением кивнул Пётр. — Пойдёмте за мой компьютер, я вам включу. Только вы скажите, какое место и какое время вам нужно. Хотя бы примерно, а то всё смотреть мы с вами до завтрашнего дня будем, там почти четыре часа записи.
— Ух ты, — восхитилась Бобылиха, подойдя к столу подростка, за которым стоял мощный системный блок, а сверху красовались два больших монитора. — Первый раз вижу столько компьютерной техники. Ничего себе!
— Это ещё мало, — улыбнулся мальчик, явно гордясь своим хозяйством. — Мы со школой были на экскурсии на городской телестудии. Вот там оборудование — целая стена, и всё быстро делается, за считанные минуты.
Пётр ловко перемотал запись вперёд до нужного времени, которое примерно назвала Прасковья, и включил просмотр. Женщина замерла, внимательно вглядываясь в экран и заново переживая моменты вчерашнего праздника. Вот столы, вот танцующие, вот счастливая Лиза, сияющая в белом платье. После белого танца жених усадил невесту во главу стола, а сам отошёл к ограде, где толпилась молодёжь, ожидающая очередной заводной мелодии. Как только заиграла музыка и все ринулись на помост, Прасковья заметила, что Лизин жених о чём-то оживлённо разговаривает с незнакомой девушкой, явно не из деревенских. Она была красивая, ярко одетая, и — Боже, нет — с заметно округлившимся животом. Пары, медленно кружась, перемещались по импровизированному танцполу, и в промежутках между ними женщина отчётливо увидела на экране, как Дмитрий, наклонившись, поцеловал эту незнакомку в щёку. Потом камеру загородили очередные танцующие, а после того, как они отошли, ни Дмитрия, ни беременной девицы у забора уже не было. Прасковья почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.
— Пётр, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — отмотай, пожалуйста, запись назад, вот этот момент, где жених разговаривает с той девушкой. И позови отца, пусть подойдёт. А сам выйди, пожалуйста, нам нужно с Михаилом поговорить наедине.
Развод проходил тяжело для всех. Лиза всё время плакала, не могла поверить в случившееся, но не смела перечить своей бабушке, которая была непреклонна в своём решении.
— Ты подумай, каково будет ребёнку той девицы расти одному без отца, — успокаивала её Прасковья, гладя по голове и чувствуя, как у самой сердце разрывается на части. — Ты сама такая была, безотцовщина. Неужели ты другому такого пожелаешь? Понимаешь, если Дмитрий так поступил с тобой, он и дальше будет так делать.
Михаил приходил к сватье, пытался уговорить, просил не разрушать только что созданную семью:
— Прасковья Степановна, всякое в жизни бывает, вы же знаете. Простите моего охламона, он будет для вашей внучки верным мужем, я за ним присмотрю. Молодой он, глупый, ошибку сделал, но это поправимо!
— Ты мне про жизнь не рассказывай, — сухо ответила Бобылиха. — Я поболее твоего видала. Какой верный муж, если он, женихаясь, уже изменял моей кровиночке и даже на собственную свадьбу свою брюхатую подружку привёл? Чтобы даже духу его поблизости от моей Лизы не было. Слышишь меня?
Один раз, отчаявшись, пришёл даже сам Дмитрий. Он хотел объясниться, упасть в ноги, умолять о прощении, но Бобылиха на порог его не пустила, грозно загородив проход своей широкой фигурой, и велела убираться по добру здорову, а не то вилами прогонит, как татя.
Дмитрий, сдавшись, рассказал отцу, что встретил городскую девушку на рынке, куда приехал продавать поросят. Там они и познакомились. Девушка купила поросёнка и попросила донести его до дома, а там пригласила на чай, и завязалось. А потом вдруг оказалось, что она беременна.
— Как это вдруг? — усмехнулся отец, скептически глядя на сына. — После чая, что ли, забеременела?
— Ну, батя, нет, конечно, — опустил глаза старший сын. — Просто она мне понравилась, я к ней иногда заезжал. Не думал я, что всё так обернётся.
— А что же нам с матерью ничего не сказал? — строго спросил Михаил.
— Так думал, что ещё будет время, и потом я не знал, как вы к городской-то отнесётесь, — оправдывался Дмитрий.
Он, как узнал о беременности своей подруги, даже пообещал ей жениться. Только хотел сначала у родителей разрешения спросить — и уже был готов к серьёзному разговору. Да тут, как на зло, Лиза стала наезжать в Тарасовку, и он снова увидел её, свою первую любовь, и понял, что та беременная вовсе не так уж ему и нужна. А вот Лиза — с ней они дружили с самого детства, и он всегда знал, что она особенная. Тогда Дмитрий решил не говорить о беременной девице родителям, а просто прекратить с ней всякое общение и жениться на Лизе. Та городская поплачет немного, забудет и найдёт себе кого-нибудь другого. В городе таких, как она, много, а Лиза у него в сердце всегда была единственной.
Однако беременная подруга откуда-то пронюхала про свадьбу — уж как узнала, одному Богу известно. Видимо, кто-то из знакомых проболтался, языки без костей. Она взяла и приехала в Тарасовку, прямо в день торжества. Пришлось Дмитрию в срочном порядке её выпроваживать, чтобы никто ничего не заметил. А ругать нельзя было: баба ведь на сносях, как бы раньше времени не разродилась. Вот Дмитрий и поцеловал её, и пообещал, что ничего не изменится, что женится он исключительно по настоянию родителей и скоро к ней вернётся.
— То есть ты ещё и нас с матерью сюда приплёл? — грозно нахмурился Михаил, сжимая кулаки.
— Ну, не мог же я допустить скандала на нашей с Лизой свадьбе! — в отчаянии воскликнул Дмитрий. — Что бы люди подумали? Я бы опозорил её перед всей деревней!
Он пообещал той городской, что скоро приедет, усадил её в такси и вернулся на свадьбу. Но настроение было безнадёжно испорчено: Дмитрий пил, через силу улыбался, но внутри у него всё кипело. Не думал Дмитрий, что кто-то заметит его странное поведение. Да вот только тётю Прасковью не проведёшь — она всё видит и всё понимает.
Жители Тарасовки старались теперь эти два злополучных дома обходить стороной и с их обитателями лишний раз не встречаться. Ну а куда в деревне денешься? Дети друг с другом играют — им ведь не запретишь, хозяйки в сельпо ходят — всё равно всех новости там настигают. После развода с Лизой Дмитрий уехал жить в город к своей беременной крале. А Лиза с Бобылихой продали дом и огород и больше в Тарасовку носа не показывали. Новые жильцы обнесли участок глухим высоким забором, и на нём закипела стройка. Скоро над оградой стали появляться стены и крыша жилища нового обитателя Тарасовки. Это был загородный коттедж, а не деревенская изба, что не прибавило любви тарасовцев к его хозяину. Прасковья Степановна, хоть и была с характером, но всё же своя, деревенская. А этот новый хозяин — сразу было видно, чужой, пришлый, городской. Михаил с тоской поглядывал на новый соседский забор, а потом заколотил окно, выходящее в ту сторону, под предлогом, что из него сильно дует. С Дмитрием он теперь общался редко и только в случае крайней необходимости или по Агафьиной просьбе. Внука своего от городской жены он не признал и только твердил, что старший сын опозорил его перед всем селом, поэтому ни его, ни его новое семейство он видеть здесь не желает. Агафья, как мать, сыну всё простила, даже ездила к нему в гости в город знакомиться с внуком и невесткой, но запрета мужа ослушаться боялась, поэтому никого из них в Тарасовку не звала.
Вернувшись с внучкой в свою городскую квартиру, Прасковья Степановна, несмотря на солидный возраст, начала действовать решительно и быстро. Она разместила объявление и вскоре нашла покупателя на свой участок в Тарасовке. А что — место хорошее, рядом лес, речка, дорога есть, электрички ходят. Кто от такого богатства откажется? Полученные за дом деньги Бобылиха добавила при обмене, и теперь они жили с внучкой в квартире заметно побольше, в более спокойном районе. В семье женщин, однако, ожидалось прибавление. Лиза, хоть брак и продлился всего один день, оказалась беременной. Когда это стало окончательно ясно, развод уже был оформлен. Дмитрий укатил из родного дома, а Прасковья Степановна с грустью подумала, что всё-таки у всех их женщин на роду написано одно и то же — растить детей без мужской опоры. Тем более, что у внучки родилась девочка. Назвали её Катей в честь Лизиной мамы, чтобы память о ней жила дальше.
Обмен квартиры и рождение правнучки исчерпали последние запасы жизненной энергии Бобылихи. Став прабабушкой, она с каждым днём всё сильнее дряхлела, силы таяли на глазах. Лиза с маленькой дочкой на руках не знала, куда обратиться за помощью. И когда позвонил покупатель дома с каким-то вопросом по документам, девушка неожиданно для себя всё ему выложила, рассказала про свои беды. Мужчина, оказавшийся человеком отзывчивым и состоятельным, приехал, пристроил Прасковью Степановну в хорошую клинику, помог записать маленькую Катю в детский сад и, пока занимался всеми хлопотами, внезапно понял, что влюбился в Лизу. Ему было уже под пятьдесят — вдовец, дети взрослые, живут отдельно, а тут молодая женщина, которая в нём нуждается, которая ищет защиты и поддержки. Он и предложил Лизе выйти за него замуж. Та согласилась, поставив два условия. Первое — что свадьбы не будет, они просто распишутся, и всё, никакого шума. А второе — что он не будет просить их с дочкой приезжать в Тарасовку, слишком много боли было связано с этим местом. Квартира, которую с таким трудом обменяла Бобылиха, стала пустовать, так как Лиза переехала к мужу вместе с Катенькой. Прасковья Степановна, выписавшись из больницы, призраком бродила из угла в угол по пустым комнатам, не зная, куда пристроить себя и свои руки. Но напрашиваться в семью внучки себе не позволяла, понимая, что молодым нужно своё пространство. Она радовалась тому, что её навещают по выходным и звонят, чтобы поинтересоваться здоровьем. Так, скорее от собственной ненужности и одиночества, нежели от старости или болезни, Бобылиха и закончила свой земной путь, не проснувшись однажды весенним утром, когда соловьи заливистыми трелями радовались новому рассвету, а солнце заливало комнату тёплым светом.
Время шло, как вода в реке. Тарасовцы привыкли и к новому дому за глухим забором, и к Михайловой отчуждённости. Жизнь в деревне текла неспешно, по своим законам. Новостей было мало: родился, женился, умер. Причём последних было всё больше, так как молодёжь разъезжалась по городам, а старики уходили один за другим, оставляя после себя опустевшие избы и заросшие огороды. В один из холодных ноябрьских дней к дому нового соседа, так и не ставшего своим для тарасовцев, подъехали несколько чёрных автомобилей, в одном из которых безошибочно угадывался катафалк. Из микроавтобуса вышли люди в строгих чёрных костюмах и — ну надо же — бобылинская Лиза, которая держала за руку девочку лет пяти-шести. Из дома к ним присоединились двое мужчин, и траурная процессия направилась вслед за катафалком к деревенскому кладбищу. Односельчане, робко и с плохо скрываемым любопытством, потянулись следом и увидели, как рядом с памятниками Василию и Кате на свежей могиле появилась табличка: «Степнова Прасковья Степановна. Любимая бабушка и прабабушка». И каждый из пришедших, глядя на это, почувствовал, как в груди разливается тихая, светлая печаль по женщине, которая всю свою жизнь отдала другим, не попросив взамен ничего, кроме капли человеческого тепла.