Весна в том году подкралась совершенно незаметно, по-кошачьи мягко ступая по таежным урманам. В апреле разом спали лютые холода, сдались под натиском оживающего солнца, и повсюду зазвенели, забулькали овражистые ручьи. Прошло всего несколько дней, и могучий Юган, устав от зимнего оцепенения, взломал свой тяжёлый ледяной панцирь. Он с глухим рокотом понёс на своих мутных, вздувшихся плечах горы белоснежного, искрящегося на солнце сахарного льда.
Зрелище это завораживало своей дикой, необузданной мощью. Для местных охотников ледоход был сигналом к началу весенней страды. Многие из них, побросав домашние хлопоты, тут же отправились вслед за идущим льдом на промысел, бить перелётную птицу. Один лишь я никуда не торопился и не испытывал привычного охотничьего зуда. Продуктов у меня было в достатке, а стрелять уток и гусей ради пустой забавы или азарта я считал откровенной подлостью. Свободное от работы время я с куда большим удовольствием проводил в компании старых, зачитанных до дыр книг и, конечно, в обществе своих верных четвероногих друзей.
Я ждал. После того как большая вода спадала, в Угут с отдалённых, затерянных в дебрях юрт начинали съезжаться ханты. Я терпеливо поджидал приезда своего давнего товарища — Петра Кинямина. Разлившийся Юган плескался своими тёмными, почти чёрными водами совсем рядом с моим домом. Прямо под высоким яром, на привязи у импровизированного причала, мирно покачивались на волнах две моих лодки: казённая быстроходная «Казанка» и недавно прибывшая катером из Сургута деревянная «Амурка» — та самая, которую мне несколько лет назад подарил старый хранитель этих мест.
Поглядывая на них из окна, я ждал, когда к этому нехитрому флоту пристанет и видавший виды «Прогресс» Петра. Май в том году выдался ранним, но Петр всё не ехал. Лишь в самом конце месяца он наконец-то появился. Я услышал знакомый стрекот мотора, а затем увидел, как он ловко приколол свой «Прогресс» к мосткам. Быстрыми, размашистыми шагами он поднялся по склону к моему дому, и мы крепко, по-братски обнялись, хлопая друг друга по спинам.
— Ты почему так поздно? — спросил я, заглядывая в его уставшее, обветренное лицо.
— Беда у меня вышла, Алексей, без мотора я теперь, — с досадой махнул он рукой. — Осенью ездил за покупками в Сургут, так прямо днём на пристани сняли мою тридцатку с «Прогресса». Воры, чтоб им пусто было. Кое-как до дому на старом «Ветерке» допилил, всю душу вымотал.
— А это что? — показал я на мотор, сиротливо блестевший на транце его лодки.
— Из юрт Каймысовых привёз, от дядьки, — пояснил Петр. — У него этот «Нептун» лет пять как без дела валялся, ржавел. Вот он мне его и отдал по-родственному. Потому и запоздал, что пришлось крюк делать, к Каймысовым заезжать. Еле уговорил.
Позднее, когда мы устроились за столом, и я разлил по кружкам горячий чай, Петр рассказал о своей зимней охоте. Он был откровенен и хмур. Добавил, что хорошего соболевания, на которое он так рассчитывал, не получилось. И главной виной всему, по его словам, оказался его отец Тимофей, который наотрез отказался идти на родовые угодья, испугавшись «маячки».
— Но ведь «маячку», как правило, видят на Кульёгане, да и то только в ясные лунные ночи, — искренне удивился я. — А ваши-то родовые угодья от Кульёгана в ста с лишним километрах! Чего её туда-то занесёт?
— Так-то оно так, — развёл руками Петр, в глазах его читалась смесь уважения к страхам отца и собственного скепсиса. — Но души каких-то людей, говорят, стали появляться и в наших урманах. Данила Асманов, из юрт Лумкиных, мужик серьёзный, клянётся, что видел «маячку» на своих родовых угодьях. Он так перепугался, что вообще после Нового года в тайгу ни ногой. Сидел дома и пил. Потому и отец мой заупрямился. Говорит, нечего гневить духов.
— Ну а ты сам-то как считаешь? — спросил я Петра. — Может ли «маячка» и вправду навредить охотнику?
— Я думаю, что нет. Это всё наше невежество и страх перед темнотой, — твёрдо сказал он. — Но разве можно что-то объяснить таким старикам, как мой отец? Он сам точно не знает, чего боится, но боится до дрожи в коленях. Традиции, поверья... это у него в крови.
— Знаешь, Петр, давай сделаем так, — предложил я, глядя ему прямо в глаза. — У меня как раз намечается месячный отпуск, и я поеду на промысел с вами. Но не в район юрт Киняминых, а прямо на ваши родовые угодья. Туда, куда отец твой идти боится. Думаю, если ты со мной будешь, старый Тимофей наверняка поедет с нами. Ты как, не против такого расклада? Тем более мне пушнина не нужна, всё добудем — ваше будет. Просто хочу тебе помочь и заодно самому в тех краях осмотреться.
— Конечно, я только «за»! — радостно засмеялся Петр. — Вместе-то мы старого точно уговорим. Куда он от нас двоих денется?
— Тогда скажи, когда мне к вам в юрты подъехать?
— Что сейчас-то загадывать? — отмахнулся молодой охотник, допивая чай. — В августе или сентябре я в Угуте всё равно появлюсь, по делам приеду. Вот там и решим окончательно. А пока готовься потихоньку.
Через несколько дней Петр Кинямин снова уехал к себе на стойбище, а я с головой погрузился в подготовку к предстоящей экспедиции. Первым делом мне пришлось смастерить себе лёгкую, но прочную ручную нарту — без неё в дальнем переходе делать нечего. Потом я заказал в экспедиции новую зимнюю палатку, рассчитанную на сильные морозы и ветра. В Сургутском охотсоюзе приобрёл к ней компактную железную печь, которая, однако, давала жар как паровозная топка. Из выделанной, стриженой лосиной шкуры я изготовил сменные тёплые нырики — непромокаемую и лёгкую обувь, и достал из закромов свой зимний меховой спальный мешок, в который можно было забираться с головой. К августу все приготовления были закончены. Снаряжение лежало наготове, и мне оставалось только сгорать от нетерпения, дожидаясь приезда своего друга.
Петр появился в середине сентября, как и обещал. Он сообщил, что ждёт меня в юртах Киняминых в конце октября.
— Как только выпадет мало-мальски снег и ляжет санный путь, мы сразу отправимся на «Буранах» к Кульёгану, — сказал он, деловито осматривая мои припасы. — Там поставим палатку, разобьём лагерь и займёмся промыслом по-серьёзному.
— А как старый Тимофей? Удалось уговорить? — спросил я с надеждой.
— Ох, долго отнекивался, всё какие-то отговорки искал, но я его дожал. Решил ехать с нами. Палатка, говорит, у нас большая, места всем хватит, а одному дома сидеть скучно, — закончил он про своего отца, хитро улыбаясь.
— Вот и славно! — обрадовался я. — Слушай, а ты-то сам, Петр, «маячку» сильно боишься?
— Я её не боюсь, это она меня боится, — расхохотался охотник. — Сколько лет по урманам ни хожу, никогда ничего такого не видел и видеть не хочу. А ты ведь русский, городской человек, а принимаешь наши поверья всерьёз. Странно это.
— Это не просто поверья, Петр, — ответил я ему спокойно, но серьёзно. — Я всё больше убеждаюсь, что мы имеем дело с какой-то реальностью. И мне очень хотелось бы с ней разобраться до конца.
— Ну, если повезёт, может, и разберёмся, — внимательно посмотрел на меня охотник, испытующе сощурившись.
Я помог Петру закупить на промысел кое-какие продукты и, пользуясь случаем, попросил его взять с собой ещё одну бочку бензина, которую я приготовил заранее.
— Ты в уме?! У меня же «утюг» тяжеленный, а не лодка! — возмутился охотник, глядя на свою неповоротливую шлюпку. — Этот старый «Нептун» её и так еле таскает, мы против течения по полдня идём! А ты хочешь, чтобы я впихнул в неё ещё двести литров горючего! Она же утонет на первом перекате!
— Зато ты заберёшь мою «тридцатку», — успокоил я его. — Она мне всё равно без надобности, я на казённой катаюсь. А бензин нам на охоте, когда мы уйдём на снегоходах за полсотни километров от жилья, ох как может понадобиться. Это наш НЗ.
— Однако, что-то ты, Алексей, задумал, — смекнул своим острым таёжным умом Петр. — Наверное, хочешь не просто к Кульёгану подойти, а до самого его истока махнуть? Я только «за», но что нам тогда делать с отцом? Он туда не поедет, как пить дать не поедет.
— На месте что-нибудь придумаем, — уклончиво ответил я. — Как говорят в таких случаях — время покажет. Не будем загадывать раньше времени.
В конце октября ударил сильный мороз, сковавший землю, и наконец пошёл первый обильный снег. Он валил всю ночь и застелил всё вокруг белым пушистым одеялом.
— Всё — началось! — сказал я сам себе, глядя в окно на падающие хлопья. — Завтра директор подпишет мой отпуск, а через день я уже буду в юртах Киняминых. Скоро должна начаться ещё одна моя экспедиция. Чем она на этот раз закончится, одному богу известно. Хорошо, что всё необходимое к ней у меня готово.
Я приехал в юрты глубоким вечером, когда мгла уже окончательно сгустилась. Последние километры ехал почти вслепую, ориентируясь лишь по смутным очертаниям деревьев. Хорошо, что подвернулся чей-то свежий буранный след, он и вывел меня прямо к стойбищу хантов. Маленькие, засыпанные молодым снегом хантыйские домики стояли на яру, вытянувшись один за другим вдоль молчаливого берега Малого Югана. Который из них принадлежал Петру Кинямину, я не знал. Оглядевшись по сторонам и накрепко привязав к «Бурану» своих собак, я пошёл по улице вдоль домов к единственному на всём малом Югане Киняминскому магазинчику. Около него тарахтела передвижная электростанция, и, зазывая запоздалых путников, сиротливо горела одинокая лампочка над крыльцом.
Директора и одновременно продавца этого магазина я хорошо знал. Его фамилия была Горобец, звали Иваном. Местные жители Угута за глаза называли его «юганским куркулём». Этот человек, уроженец Западной Украины, жил в юртах Киняминых больше десяти лет. Он устроился в местный райпотребсоюз и спокойно, со знанием дела, «стриг» в своём магазине и по всему Малому Югану неплохие деньги. «Ой, люблю я гроши, — признавался он своим редким знакомым. — Потому и живу в этой глуши, среди хантов». Все хорошо знали, что, кроме своих прямых обязанностей, Иван Горобец занимается по всему Малому Югану интенсивной скупкой пушнины за бесценок. Но что толку от такого знания? Ивана никто не трогал. Наоборот, в районном центре у него было много нужных друзей, с которыми он щедро делился. Как говорится: «У нас всё схвачено, за всё заплачено...»
Я толкнул тяжёлую дверь в магазин, но в нём было пусто. Тогда я вошёл во вторую половину строения, где была жилая комната продавца. И что же я увидел? На диване, стоящем рядом с печью, валялся совершенно пьяный Горобец, а его грязные голые пятки упирались в ещё тёплые кирпичи кладки.
— Ты кто такой?! — не узнал он меня мутным взглядом. — Ты знаешь, к кому пришёл?! Эй, «Генсек», иди-ка сюда, живо! Будем разбираться с этим гостем непрошенным!
Из соседней комнаты, еле держась на ногах и цепляясь за косяки, появился «Генсек». Это был щуплый, забитого вида хантик средних лет, которого Горобец использовал как грузчика, сторожа и дармовую рабочую силу по заготовке дров. Оба — и Иван, и «Генсек» — уставились на меня мутными глазами, совершенно не понимая, кто перед ними. Так и не придя в себя, Горобец неожиданно резво достал из-за печи топор, а «Генсек» выдернул из ножен свой национальный охотничий нож. Дело ни с того ни с сего принимало крутой и опасный оборот. Пришлось мне быстро и жёстко отобрать у обоих оружие и пригрозить им скорой и неминуемой расправой, если они ещё хоть раз дёрнутся.
— Ба, так это же ты! — наконец-то узнал меня местный торговый божок, часто заморгав. — Посмотри, «Генсек», так это же Алексей, что работает в заповеднике! Не признал я тебя сразу, ну не признал! Ты зачем это по-хантыйски вырядился, как чучело? — полез ко мне обниматься Горобец.
— Я к вам на «Буране» прикатил, потому и одет как положено, — сухо ответил я, отстраняясь от пьяных объятий. — Лучше скажи, где живёт Петр Кинямин?
— Кинямин что, твой друг?! Так это милое дело! Тебе сейчас покажет мой «Генсек», где его дом! — пролепетал Горобец, падая обратно на диван. — Покажи, иди!
Я вышел на улицу, вдохнув морозной свежести. За мной через несколько секунд из дома выполз и «Генсек», кутаясь в засаленную фуфайку.
— Пойдём! — махнул он мне жестом, и я направился к своему снегоходу. «Вот она, изнанка здешней действительности, — думал я, прокручивая в голове увиденное. — Какой-то жалкий, спившийся продавец, но имеющий деньги и доступ к дефицитному товару, воображает себя местным царьком и богом! А этот хант у него на побегушках, в качестве сторожевого пса и бесплатного раба. Горько это видеть».
Встретив меня на пороге, Петр тут же велел своей молодой симпатичной жене накрывать на стол.
— Это Алексей, — представил он меня, сияя улыбкой. — С самой дороги, из Угута. Подавай скорее чай и что-нибудь перекусить, он наверняка голодный как волк.
После сытного ужина и обильного чаепития с брусникой я сказал Петру, что есть у меня к нему серьёзный разговор, который не терпит чужих ушей. Одевшись, мы вышли на улицу, под колючее звёздное небо, и я, как и советовал мне когда-то Лисак Павлович, рассказал молодому ханту жуткую историю бывшего фельдшера. О том, как он встретил на болотах души «давно погибших железных людей» и как попал в лапы медведю-оборотню.
— Ты хочешь, чтобы и меня «пупи» скушал? — тихо спросил Петр, зябко поёжившись и посматривая на чёрное зимнее небо.
— Что, испугался?
— Да нет! — как-то слишком поспешно ответил он. — Но ты говоришь такие вещи, от которых кровь стынет.
— Это почему? — удивился я его реакции.
— Да потому, что я слышал о твоей дружбе с Лисаком Павловичем, — признался он. — Знаю, как ты помог ему укрыть от чужих глаз Грязина нашего кумира. Наверняка ты ему тоже поведал о духе шамана.
— Да, я рассказал ему всю эту историю без утайки.
— Но раз он тебя не отговорил, значит, не так всё и безнадёжно... — задумчиво протянул Петр.
— Ты прав, Петр, надежда есть. Но дело тут не в шамане, а в самом Юган-Ики, в духе реки.
— Как это? — не понял охотник, нахмурив брови.
И тогда я рассказал ему о своём посвящении, которое произошло несколько лет назад.
— Можно мне взглянуть на то самое ружьё — подарок духа? — с плохо скрываемым трепетом спросил Петр.
— Конечно! — усмехнулся я, видя его горящие любопытством глаза. — Пойдём в дом, покажу.
Через день к домику Петра подъехало ещё два «Бурана». На одном, степенно и важно, прикатил его отец Тимофей, на другом — младший брат, вихрастый и смешливый Гришутка.
— Питя! — протянул свою крепкую, словно вырезанную из дерева, руку отец Петра, здороваясь со мной. — Значит, с нами на соболёвку?
— Только ненадолго, Тимофей Савельевич, всего на месяц, может, полтора, — сказал я. — Хочу вам помочь, а то мои лайки совсем застоялись без дела. Прошлый год весь сезон в вольере просидели, бока належали.
— Какие-то у тебя, однако, странные собаки, — неодобрительно покачал головой старый хант. — Уж очень они у тебя большие, таких мы не держим. Вон лапы какие! Как у волков. На таких лапах они, поди, всю зиму по сугробам могут бегать, не проваливаясь? — разглядывал Тимофей моих странных чёрных лаек.
— А «пупи» они не боятся? — вдруг спросил он, как бы невзначай, но я уловил в его голосе неподдельную тревогу.
— Это медведь от них в ужас приходит, — улыбнулся я в ответ, чтобы подбодрить старика. — Некоторые аж на деревья от страха заскакивают, забывая, что они косолапые.
— Тогда, однако, собаки хорошие, — всё ещё с сомнением, но уже уважительно заключил Тимофей.
Рано утром, когда звёзды ещё не погасли, наш небольшой караван из четырёх «Буранов» двинулся в направлении родовых угодий семьи Киняминых. Впереди на своём стареньком, видавшем виды снегоходе ехал Тимофей, указывая нам путь. За ним, утопая в снежной пыли, следовал Петр, а мой «Буран», гружёный снаряжением, замыкал колонну. К вечеру мы добрались до охотничьего участка Гришутки. Работа закипела. Быстро была поставлена зимняя палатка, растянуты пологи. Внутри затопили печь, и когда под её белой тканью вытаял до самой земли снег, всё дно палатки крест-накрест заложили молодым душистым лапником. В палатке места хватило всем с лихвой. На снегу вокруг неё, свернувшись калачиками, спали только наши охотничьи лайки, чутко стерегущие наш покой.
Наутро, оставив Гришутку на его угодьях, наш поредевший караван двинулся дальше. Предстояло проехать ещё сорок с лишним километров по абсолютному бездорожью. Снега было пока мало, снегоходы буксовали, рыча моторами, и еле тащились. Мы добрались до места будущего лагеря только после обеда, когда короткий зимний день уже начал клониться к закату. Когда поставили палатку и затопили в ней печь, за ужином у нас пошёл разговор о распределении мест охоты. Тимофей твёрдо заявил, что его территория ведёт в направлении участка Гришутки — строго на запад. В сторону же Кульёгана он не пойдёт ни за какие коврижки. Петр взял себе участок южнее, в междуречье Малого Югана и Кульёгана. Мне же достался северо-восток, та самая территория, на которую старый Тимофей боялся даже ступить.
За разговорами и планами прошёл вечер, наступила морозная ночь. Но спать мне совершенно не хотелось. Накинув на себя верхнюю одежду, я вышел из палатки на колючий морозный воздух. Звёзд не было видно. Над головой висело тяжёлое, чёрное, бездонное небо. Было так тихо, что звон в ушах казался оглушительным, и от этой тишины становилось тревожно. Ко мне бесшумной тенью подбежал мой кобель Беркут. Встав на задние лапы и упершись передними в мою грудь, он горячим языком дотянулся до моего лица.
— Нам предстоит серьёзное дело, — обнял я его за мощную шею, зарываясь лицом в жёсткую шерсть. — Очень серьёзное, дружище. Вся надежда на тебя и на твою подругу Вьюгу. Тут либо он, либо мы. Другого не дано. Сможете остановить зверя, хотя бы на секунду задержать, дать мне возможность хорошо прицелиться, значит, останемся жить. Если не получится, то как знать, может, и погибнем здесь, в этих снегах.
Было такое чувство, что умный пёс меня понял. Кобель глухо заскулил, и снова ткнулся головой мне в грудь, дескать, сделаем всё от нас зависящее, не переживай, хозяин. Видели мы косолапых — не испугаемся.
Через минуту из палатки вышел Петр.
— Что-то не спится, — сказал он, застёгивая малицу. — Интересно, что нас ждёт? Ты веришь, что мы найдём земляную гору с идолами?
— У меня с собой карта, Петр, — ответил я, не оборачиваясь. — Если она не врёт, то обязательно найдём.
— Ты вот что, будь в лесу осторожен, смотри в оба! — напутствовал он меня, положив руку на плечо. — Не все медведи ещё легли. Некоторые шатуны будут бродить до самых сильных морозов.
— Это к тебе тоже относится, — сказал я ханту.
— Отец через месяц поедет в юрты за припасами, — продолжил Петр. — Он долго без спиртного не может, а у нас весь запас он уже, поди, высмотрел. Вот мы тогда на Кульёган и отправимся. Будем искать идолов, пока не найдём. Идёт?
— Идёт, — кивнул я.
— Ты молодец, что уговорил меня взять ту злополучную бочку бензина, — добавил Петр. — Без неё мы бы никуда не ушли.
Назавтра мы отправились на свои участки. Ушли рано утром, ещё в серых сумерках, а вернулись поздно вечером. Я пришёл с двумя соболями и чернышом — молодым, нагулявшим жирок глухарём. Заниматься белками своим собакам я запретил. Поэтому, тявкнув на белку раз или два для порядка, они её тут же бросали и мчались искать свежий след соболя. Ханты на двоих добыли одного соболя и с десяток белок. Я отдал свою добычу Тимофею и, позвав Петра за дровами для печи, стал его расспрашивать о том, что он видел.
— Следов «пупи» не встретил, — ответил на мой вопрос молодой хант. — Видать, всё-таки улеглись мишки-то. И отцу медвежий след, даже самый старый, не попадался.
— Наверное, спят косолапые, — сделал я вывод. — И я, кроме беличьих да соболиных следов, других не встретил. Снег ровный, нетронутый.
— Это к сильным морозам, — заключил Петр, подбрасывая ветки в костёр. — Однако, кто знает, может, я и ошибаюсь.
Но молодой охотник оказался прав. Через пару дней ударил мороз под тридцать. «Теперь мишки точно все спят в своих берлогах, — думал я. — Это хорошо! Хоть и силён древний шаман, но против природы и он наверняка слабак. Поднять медведя в такой мороз, ой как сложно!» А морозы с каждым днём становились всё крепче и крепче. Через неделю по ночам температура стала опускаться до сорока и даже ниже. Пришедшие холода затормозили и наш промысел. Пушные зверьки ходили мало, берегли энергию, больше грелись в своих убежищах и дуплах. Стало складываться впечатление, что тайга совсем опустела и вымерла. Но такая погода простояла дней пять, потом стало заметно теплеть. На небе появились низкие тёмные облака, и пошёл мелкий снег. И тогда я решил идти с ночёвкой подальше от лагеря.
— Надеешься увидеть «маячку»? — прямо, без обиняков, задал мне вопрос Петр. — Поди, ночевать будешь где-нибудь на открытом болоте, чтобы обзор был получше. Сейчас как раз полнолуние.
— Если честно, я об этом даже не думал, — усмехнулся я в ответ. — Но за совет спасибо, учту. Просто захотелось пробить дорогу подальше в сторону Кульёгана, чтобы потом не тратить на это время.
Ушёл я, когда было совсем темно. Взяв направление по компасу, я шёл напрямик через сосняки и моховые болота, через старые гари и густые осинники. Снега было для широких лыж вполне достаточно, и я с удовольствием прокладывал дорогу для будущего прохода снегоходов. Вечер застал меня, как и предполагал Петр, посреди водораздельного широкого болота. Я утоптал лыжами снег, натаскал побольше сушняку и, сделав две параллельные надьи, улёгся между ними, чтобы поспать несколько часов. О «маячке» я старался не думать. До Кульёгана было ещё далеко. «Никакой чертовщины здесь быть не должно», — успокоил я себя, проваливаясь в чуткий сон.
За дорогу мне удалось добыть трёх соболей. Теперь, после короткого отдыха, предстояло с них снять шкурки. Занятие не из приятных, но что делать, не тащить же тушки назад в лагерь? Соболей мне было не жаль. Эти хищные зверьки, охотящиеся начиная с мышей и заканчивая зайцами и глухарями, не вызывали у меня особой симпатии. Я знал, что соболь не терпит на своём участке ни горностая, ни колонка. Но если горностай от соболя имеет шанс улизнуть, то колонок, как правило, обречён. Мне не раз приходилось находить в лесу колонков, загрызенных соболем. Вспоминая хищные повадки куниц и соболей, я не сразу услышал тихое, угрожающее рычание собак. Когда я вскочил со своей лежанки, было уже поздно. Собаки с яростным лаем бросились по болоту к ближайшему ряму.
«На кого это они?» — молнией метнулись в голове мысли. Я стоял между двух костров, держа в руках ружьё-подарок Юган-Ики и не знал, что делать. Вокруг меня была непроглядная ночь, Луна ещё не взошла. Я ничего не видел, зато меня, стоящего у огня, было видно как на ладони! А между тем, в ряме на краю сосновой гривы собаки с кем-то вели яростный бой. «Кто же это такой? — терялся я в догадках. — Может, зажали росомаху?» И в этот момент над заснеженными просторами северной тайги раздался злобный, леденящий душу рёв медведя! От этого звука на лбу у меня сразу выступил холодный пот. «Прав был старый фельдшер, — вспомнил я его слова. — Сила тёмного жреца способна поднять медведя в любой мороз. Не будь у меня этих лаек, этой ночью мне пришёл бы конец. Михайло Потапыч вытащил бы меня из-под одеяла, и костры бы его не остановили. Потому что это уже не просто зверь, а человек в образе зверя. Самый настоящий оборотень». А между тем лай стал мало-помалу удаляться. Медведь, огрызаясь и ревя, убегал на сосновую гриву. «Надо же, как близко подошёл! Буквально вплотную! Три-четыре прыжка — и он был бы у костров».
Собаки вернулись только через четыре часа, уставшие и измученные. Они в изнеможении упали на лапник и тут же забылись тяжёлым сном. У Беркута из рваной раны на голове текла кровь. Не лучше выглядела и его боевая подруга Вьюга. У неё на загривке сочилась алым глубокая борозда. «Да, досталось вам из-за моей глупости, — разглядывая их, с горечью думал я. — Чёрт меня дёрнул остаться на ночь в лесу! Завтра же идём к лагерю, и как можно быстрее».
Поспать мне удалось не более часа. И то, когда собаки проснулись и стали зализывать друг у друга раны. «Хорошо, что снег пока мелкий, — размышлял я над случившимся. — Был бы он поглубже, собакам конец! От медведя они бы просто не смогли увернуться».
Я тронулся назад, когда совсем рассвело. По накатанной лыжне идти было легко. Но измученным ночной дракой собакам было уже не до охоты. Они уныло плелись сзади меня, то и дело поскуливая и останавливаясь.
— Ничего, родные мои, — подбадривал я их. — Скоро придём в лагерь, и отоспитесь как следует. Больше я ночевать в лесу не буду. Если у вас такой бледный вид, представляю, как вы отделали косолапого! Он, наверное, сейчас состоит из сплошной раны.
Но когда мы проходили мелкий сосняк, собаки вновь насторожились и с громким лаем снова бросились за деревья. «Вот паскуда! — пришёл я в ярость. — Не унимается! Устроил засаду!» А за стеной небольших пушистых сосен началась новая драка. Я со всех ног бросился на помощь собакам. Но когда я прибежал к месту схватки, там уже никого не было. Яростный лай и злобный звериный рёв раздавались где-то впереди, метрах в двухстах. Я взглянул на следы медведя на снегу и просто пришёл в ужас. Таких огромных лап я не видел никогда в жизни. «Ну и махину поднял тёмный из берлоги! Потому он и не мёрзнет. Такую массу заморозить не так-то просто!»
Я снова побежал что есть силы на лай. Услышав моё приближение, собаки атаковали медведя с удвоенной яростью. Но зверь, подмяв под себя кого-то из них — это я понял по отчаянному визгу — бросился дальше в чащобу. «Заманиваешь, мразь! — думал я, понимая хитрый манёвр зверя. — Хочешь заставить меня подойти к тебе вплотную. Лезешь в непроходимые дебри. Значит, всё-таки боишься!» И я стал, продираясь по следам и клочьям разбросанной шерсти, звать к себе собак. «Неужели кто-то из них попал под удар?! — тревожился я, хотя до слуха долетал лай обоих. Это меня немного успокоило».
Прошло минут двадцать, лай утих, и через некоторое время ко мне из кустов выбежала измученная, задыхающаяся и израненная Вьюга.
— А где Беркут?! — спросил я её. — Ну-ка, пойдём его искать!
От мысли, что Беркута уже нет, у меня до боли сжалось сердце. Я как бешеный побежал по следам собак и медведя, раздвигая кусты и ища глазами своего любимца. Но собаки не было видно. Тогда я стал звать его по имени. И вдруг услышал позади себя жалобный визг. Оглянувшись, я увидел Беркута и Вьюгу, идущих следом за мной. Кобель еле передвигал ноги. Было видно, что каждый шаг даётся ему с невероятным трудом. Откуда он взялся, я так и не понял. Главное, что он был жив! Я упал рядом с ним на колени, обнял обоих псов и прижал к себе.
— Вы два раза спасли мне жизнь там, на болоте, и здесь, в этом мелкаче! Сейчас нам надо выбираться на нашу лыжню и скорее уходить. Иначе зверь успеет устроить ещё одну ловушку.
Я ощупал Беркута. Рёбра у собаки были целы, но на плече и боку зияли две глубокие рваные раны, ещё одна царапина была на голове. Вьюга выглядела несколько лучше, но кровоточащая рана на загривке вызывала беспокойство.
— Пойдёмте, пойдёмте, мои хорошие, — подбадривал я собак. — Нам бы только перейти эту старую гарь, а дальше зверь будет не так страшен. Вплотную ему там уже не подкрасться.
Выбравшись на дорогу, мы двинулись в сторону лагеря. Впереди бежала Вьюга, за ней с ружьём наперевес шёл я, а за мной плёлся, тихо поскуливая, Беркут. Но не прошли мы и двух километров, как бежавшая впереди Вьюга снова остановилась и стала прислушиваться. Потом, злобно зарычав, она молнией метнулась за стоящие впереди сосенки. За ними опять началась драка. Снова раздался холодящий душу рёв зверя и яростный лай собак! Как рядом с Вьюгой очутился измученный Беркут, я не видел. Прижав приклад своего ружья к плечу, я помчался на помощь своим лайкам. «Только бы тебя увидеть, миша! — думал я. — До чего же ты настырный! Хочешь меня убить. И одновременно боишься, значит, понимаешь, что я и сам могу тебя прикончить».
Подойдя к месту, где лежал в засаде Михайло Потапыч, я понял, что имею дело с невероятно умным и хитрым противником. Лёжка зверя была всего в трёх метрах от моей лыжни. Не будь впереди Вьюги, которая его учуяла, неизвестно, чем бы для меня всё кончилось. Судя по удаляющимся звукам борьбы, медведь снова уводил собак в мелкач. «За дурака меня держишь, думаешь, от ненависти к тебе я ослепну?» — усмехнулся я про себя. И я, давая собакам понять, что пора возвращаться, выстрелил в воздух. Впереди виднелся спасительный высокоствольный сосняк. «В нём зверю ко мне не подойти, — подумал я. — Кажется, мы побеждаем, только бы никто из собак не погиб!». Первой ко мне прибежала Вьюга, за ней через несколько минут на лыжне показался хромающий Беркут. Подойдя ко мне, кобель лёг на снег и заскулил от боли и бессилия. Я понял, что эта последняя драка со зверем отняла у моего любимца остатки сил.
— Вот что, дружище, — сказал я ему. — Давай-ка сделаем так: ты пока лежи, а я сейчас свяжу волокушу. И мы с Вьюгой на ней тебя увезём. Держись!
Срубив охотничьим ножом две молодые сосенки, я сделал из них некое подобие полозьев. На перекладины накидал побольше мягкого лапника и осторожно положил на него Беркута.
— Лежи, не вставай, потихоньку тебя довезу, — наказал я собаке. Умный пёс меня понял. Заскулив, он свернулся клубком, и мы снова двинулись к лагерю.
Тянуть волокушу с лежащей на ней собакой было делом непростым. Через каждые двести метров приходилось останавливаться, поправлять лежанку и хватать ртом морозный воздух. Через пару часов такой езды я понял, что к вечеру добраться до лагеря мы не успеем. Значит, надо подыскать безопасное место для ночлега. Но когда я, бросив волокушу, занялся сбором сушняка на костёр, до моего слуха долетел винтовочный выстрел.
— Кто-то идёт по моей лыжне! — обрадовался я. — Наверное, Петр. Почувствовал беду.
Я вставил в ствол ружья сигнальную ракету и выстрелил в воздух. Через десять минут ко мне быстрым шагом подошёл Петр Кинямин. Взглянув на меня и на окровавленных собак, он сразу всё понял без лишних слов.
— Я как чувствовал неладное, вот и пошёл по твоему следу. Видать, правильно сделал. До палатки отсюда ещё далеко, а до вечера близко. Давай здесь заночуем, а завтра вместе пройдём, — предложил молодой охотник.
Крайне уставший, я был согласен на всё что угодно, только не на продолжение пути к лагерю. Вместе мы разожгли большой жаркий костёр и, напившись крепкого чаю, стали думать, что делать дальше.
— Если бы не они, мне был бы конец, — показал я на лежащих на лапнике собак. — Беркут совсем плох, еле стоит на ногах. Я на волокуше тащил его километров пять.
— Ничего, к завтрашнему дню он отойдёт, — спокойно ответил Петр. — А то, что не ест, это хорошо, скорее выздоровеет. Главное, кости целы.
— А то что «пупи» ему все внутренности отбил, это ничего? — спросил я с сомнением.
— Не отбил, отлежится, вот увидишь, завтра встанет. Ты лучше расскажи по порядку, как всё было, — попросил он.
— Никакие морозы его не взяли, — начал я свой рассказ. — Три раза пытался напасть.
— Три раза подряд! — изумился Петр. — Это не медведь. Мы имеем дело с оборотнем! Он где-то рядом бродит. Хорошо, что кругом чистоган. Я специально выбрал это место для ночлега.
— Я вот почему забеспокоился, — перебил меня Петр. — В то утро, как ты ушёл, отец обнаружил свежий след огромного медведя рядом с нашей палаткой. И, не говоря ни слова, быстренько собрался и уехал к Гришутке.
— Скоро же он сбежал! — усмехнулся я.
— Ты бы видел, как он торопился. Как будто палатка загорелась. «Скорей, скорей!», и по газам! Мне сказал, чтобы я тоже не задерживался и уходил отсюда.
— А обо мне что-нибудь говорил?
— О тебе ни слова. Как будто тебя и нет вовсе.
— Похоже, твой отец многое знает... — задумался я.
— Про медведя точно! Ну и что будем делать?
— Как только собаки придут в себя, мы на двух «Буранах» поедем искать идолов, а заодно и этого бешеного медведя, — твёрдо сказал я.
— По-другому нам нельзя. Либо он нас, либо мы его, — спокойно, без тени страха, озвучил мои мысли Петр.
— Что-то я за Беркута боюсь, за весь вечер он ни разу не поднялся, — подошёл я к своей собаке. — Ну что, Беркут? — склонился я над ним. — Не дай бог, если ты покинешь своего хозяина, нам без тебя будет совсем худо.
К лежащему на лапнике израненному кобелю подошла Вьюга. Она стала зализывать его морду, раны на плече и шее. В этот момент бегающая вокруг костра собака Петра — Уголёк, вдруг с громким лаем кинулся к стоящим невдалеке соснам. За ним, словно птица, бесшумно полетела Вьюга. И тут случилось чудо: за ней, мгновенно забыв о ранах, бросился выздоровевший Беркут...
— Вот это у тебя собака! — закричал в восторге Петр, хватая свой карабин. — Минуту назад лежал при смерти, а сейчас, смотри-ка, он там впереди всех!
Завидев трёх разъярённых собак, медведь рявкнул и снова бросился в спасительный мелкач.
— Это уже четвёртая попытка, — сказал я, поднимая вверх стволы своего ружья. — Надо выстрелами вернуть собак!
Но вскоре все три лайки вернулись к костру. Беркут, подойдя, улёгся на своё место и закрыл глаза.
— Уже отходит. Просто надо кобелю дать хорошенько отоспаться, — посмотрел на меня мой друг.
— А я уж думал, что ты собрался на тот свет, — усмехнулся я, почесывая пса за ухом.
Утром волокуша Беркуту уже не понадобилась. Очевидно, ночной стресс и злость вернули ему силы. Кобель бодро семенил вслед за нами, опустив хвост, но уже не скулил. Когда мы подошли к лагерю, то не узнали места, где он был. От нашей палатки остались одни грязные клочья, жестяная печь оказалась смятой в лепёшку, мешки с продуктами все порваны, а мука и крупа смешаны с истоптанным снегом. Раскиданы были даже наши заготовленные дрова. Собаки ходили по разорённому лагерю и злобно, утробно рычали.
— Эта бестия побывала здесь рано утром, — осмотрев следы разбоя, сделал я вывод.
— Я с тобой согласен, — мрачно кивнул хант. — Надо же, сколько у него звериной злобы! Интересно, сожрал он наши консервы? — посмотрел я на перевёрнутый ящик.
— Он их не сожрал, а специально раскидал и закопал в снег, — выпинывая из сугроба помятую банку со сгущёнкой, сказал Петр. — Издевается, гад.
— Ну и дела! Надо собрать, что уцелело, ведь нам ещё здесь жить да жить! Хорошо, что в моей нарте лежит ещё одна палатка с печкой. До неё зверь не добрался. В ней наш НЗ продуктов.
— Смотри-ка, ты, оказывается, всё предусмотрел, — с уважением произнёс Петр.
На то, чтобы отыскать все разбросанные консервы и собрать мало-мальски сахар и крупу, у нас ушло два часа. В сгустившейся темноте мы поставили вторую палатку и затопили в ней печь.
— На дежурстве пусть будет Уголёк, — сказал Петр. — Твоих, однако, надо в тепло, так они скорее придут в себя. Если начнут есть, придётся кормить их как следует. Плохо то, что медведь закусил почти всей нашей рыбой.
— Не всей, — возразил я. — Я вон на дерево мешок как повесил, так он там и висит. В нём мороженая щука. Так что живём!
— Живём! — согласился Петр, подкидывая дрова в печку.
Через трое суток обе мои собаки совсем оклемались. Они стали хорошо есть и даже играть между собой, нападая друг на друга и катаясь в снегу. Медведь больше нас не беспокоил. Он как будто испарился, растворился в таёжной глуши. Это было даже как-то странно и оттого ещё более тревожно.
— Ну что, завтра отчаливаем? — спросил я Петра.
— Думаю, что пора, иначе опять стукнут морозы и на «Буранах» ехать станет опасно, — кивнул головой Петр. — Мы своё слово сдержали, охоту разведали, теперь пора и за главным делом. Найдём мы твоих идолов, чего бы нам это ни стоило.