Вечером над деревней Порошино вновь летела песня: «Живет моя отрада в высоком терему…». Душевно пел Пашка, пропуская мелодию сквозь сердце, раненое изменой любимой. Пел надрывно с тоской.
Сильный и звонкий голос певца не давал заснуть односельчанам, заставлял вслушиваться в песню, красиво пел. «…Я знаю у красотки есть сторож у крыльца…», неслось чистое мужское пение.
- Ишь, опять Пашка страдает, - говорила бабушка Пелагея, поднимаясь с кровати и шаркая, вышла на крыльцо. Там сидел ее муж Анисим, тоже слушал песню.
- Чего сидишь, старый, туман с реки тянет, сырость… А Пашка страдает, жаль его, - говорила она.
- А чегой-то ты его жалеешь? Много ума не надо, чтобы бабу ударить, - отозвался дед Анисим. – Ты вон смолоду и по сей день кровушку мою портишь, а я ничего, ни разу не поднял руку, и пальцем тебя не тронул.
Старая Пелагея усмехнулась:
- Ну ежели бы загуляла от тебя и тронул бы.
Дед Анисим аж подпрыгнул от возмущения:
- Еще чего… Да если бы такое дело, я б тебя… - он выразился витиевато и строго глянул на жену.
- То-то и оно… Меня значит не жалко было бы, а Аленку-училку жалеешь. Тоже мне заступник нашелся. Говорят Пашка застукал их вместе.
- Ну мы с тобой свечку не держали, - ответил спокойно дед Анисим, - и не нам судить, пошли лучше спать.
А Пашка все пел и неслось его грустное пение над полями и лесами деревни Порошино, где даже собаки не лаяли, тоже видимо слушали.
В соседнем доме Анна тоже не спала:
- Пашка поет песни старые, как на заказ, ну и голосище знатный.
Начиналось у Пашки все красиво. Он вернулся в Порошино под вечер, когда солнце уже село за лесом, оставив на небе густую малиновую полосу. Из автобуса вышел на околице, и пошёл пешком, вдыхая знакомый запах травы, в руке тяжёлый синий пакет с гостинцами для матери.
Три месяца он провёл у Серёги, армейского друга. Жил у него, работал на стройке, а заодно копил на свадьбу. На какую свадьбу, сам не знал. Невесты-то не было.
- Паш, ну наконец-то, а чего пешком, - мать уже ждала его на крыльце, в стареньком халате и с половником в руке.
- Привет, мам, - он обнял её, уткнувшись в седую макушку. - Вышел у околицы, прошёлся, надышался, соскучился по деревне.
За ужином она смотрела на него пристально, как следователь на допросе. Щи с мясом, картошка с салом, солёные огурцы, всё, что он любил. И только когда Пашка наелся, мать наконец спросила то, что вертелось у неё на языке все три месяца:
- А с невестой как?
- С какой ещё невестой? - Пашка усмехнулся, - нет невесты. Денег на свадьбу накопил, а самой невесты, как не было, так и нету.
- Я ж тебе говорила! - мать отодвинула чашку с компотом. - В Порошине кого искать? Девок почти не осталось. Все в город подались. Ты бы там, в городе, присмотрел кого. Или может, Серёга познакомил бы с кем.
- Городские на нас, на деревенских, не смотрят, - отрезал Пашка, как говорил уже сто раз до этого. - Им нужны парни с квартирами и с зарплатой в сто тысяч. А я что? Вахтовик деревенский.
Мать вздохнула и больше к этому не возвращалась. Накрыла стол чистой скатёркой, поставила варенье из смородины. Но взгляд у неё остался тревожный, такой Пашка помнил с детства, когда он уходил на рыбалку и пропадал дотемна.
На следующий день он нехотя сполз с кровати ближе к обеду, побрился, надел чистую рубаху не потому, что куда-то собирался, а потому, что перед матерью совестно было выглядеть обормотом. Она ему эту рубаху из города привезла ещё год назад, и он всё берег.
А вечером кто-то стукнул в окно. Пашка выглянул, там Колька Бакланов, одноклассник и вечный балабол, которого время не исправило.
- Привет, Паша, - Колька сиял, как начищенный пятак. - В клубе танцы. Ты ж у нас по этой части спец.
Идти не хотелось, после работы хотелось только лежать лицом в подушку и отдыхать. Но Колька наседал, как танк, и Пашка сдался.
В клубе из динамиков негромко неслась музыка. Народу собралось немного: свои, деревенские, кто постарше, да девчонки с соседней фермы. Пашка сел на лавку у стены, огляделся, и вдруг увидел незнакомку.
Девушка среднего роста, в простом бежевом платье, с вьющимися светлыми волосами, которые никак не хотели лежать ровно, так и рассыпались по плечам мягкими кудряшками. Она стояла у сцены, разговаривала с тётей Зиной, и держалась как-то особенно прямо, но без напряжения. А когда повернулась, Пашка забыл про все.
Глаза у неё были огромные, широко распахнутые, голубые, как небо, когда смотришь в него и кажется, что там, за синевой, вообще нет границ. И глядела она этими глазами спокойно и открыто.
Пашка выдохнул, сам не зная, куда несёт его, подошёл к ней.
- Ты чья такая? - спросил он.
Она глянула на него с любопытством, чуть склонив голову набок, и улыбнулась.
- Алена я… А ты?
- Павел, - сказал он и вдруг добавил: - А ты вообще кто?
- Учитель, - просто ответила она. - В вашу школу приехала, детишек учить в начальных классах.
Она говорила легко, без стеснения, и Пашка вдруг понял, что ему почему-то важно каждое её слово. Они танцевали и говорили весь вечер. Пашка узнал, что она окончила педучилище, что в Порошино её направили по распределению и она ни капли не жалеет. Родители у неё умерли рано, жила с бабушкой, а бабушка год назад тоже ушла.
- Вот приехала сюда и как будто дома оказалась. Деревня, тишина, лошади у вас тут красивые, пахнет сеном и молоком.
Пашка хотел сказать что-то остроумное, но язык не повернулся. Сказал вместо этого:
- Можно просто Пашка.
- Ну, Пашка, так Пашка, — кивнула Алена.
Мать, когда он пришёл за полночь, молчала. Только глянула хитро и поджала губы, ничего не спросила. После того вечера Пашка ходил в клуб каждый день. Сначала просто стоял у стенки, потом начал приносить Алене цветы полевые, какие сам рвал за огородом.
По вечерам, когда деревня затихала и только собаки перекликались с одного конца на другой, шли к реке, через мост, по тропинке, где трава выше колена. Алена рассказывала про своих учеников: про Ваньку, который не выговаривает «р», и про Димку, который тайком подкладывает ей на стол живых жуков в коробке. Пашка слушал и не мог наслушаться.
Шёл декабрь, когда он сделал предложение Алене. Вышло некрасиво, не как в кино: никаких ресторанов, никаких миллионов роз. Просто вечером, когда они стояли на мосту через замерзшую реку, и вода подо льдом шумела невидимо и властно, Пашка повернулся к Алене и сказал:
- Выходи за меня.
Не спросил, не попросил, сказал, как факт. И только тогда понял, что дрожит у него голос.
Алена посмотрела на него своими небесными глазами широко-широко и спросила:
- А ты меня не разлюбишь?
- Не разлюблю, буду тебя беречь, - ответил Пашка.
И она улыбнулась улыбкой, от которой у него на душе стало светло и спокойно, как в ясное утро перед покосом.
- Тогда да, я согласна…
Мать, узнав новость, всплакнула:
- Я говорила, я всегда знала, что он возьмет из города невесту.
Пашка сидел рядом, смотрел на них обеих, на мать, уставшую и мудрую, и на Алену, светловолосую, с глазами-небом и чувствовал, как расступается в груди какой-то давний холод. Дом, куда он вернулся с вахты, наконец стал тёплым.
А свадьбу они сыграли весной, когда Порошино утонуло в цветах черёмухи, и даже старая клубная сцена выдержала пляску, не скрипнув. И Колька Бакланов кричал «горько» до хрипоты, а учительница Алена, теперь уже Пашкина жена, смеялась и не прятала счастливых глаз.
Прошло два года. Сын, которого назвали Петром в честь деда, уже вовсю ползал по избе, хватал всё, что плохо лежит. Алена преподавала в той же начальной школе, рано вышла на работу, свекровь сидела с внуком и радовалась.
Пашка по-прежнему уезжал на вахту. Теперь не на три, а на четыре месяца. Деньги нужны были большие: корову завели, курятник расширили, да и Петька рос не по дням, а по часам и коляску ему новую, и кроватку, и одежду, и игрушки. Пашка мотался, работал бетонщиком, спал в бытовках, экономил на сигаретах, домой привозил конверты с деньгами и каждый раз думал:
- Вот ещё одна вахта, и заживём.
Но что-то изменилось. Он заметил это не сразу, как угарный газ вроде и не пахнет, а голова уже кружится. Алена стала другой. Не то чтобы холодной, нет, она по-прежнему встречала его, улыбалась, кипятила чайник, рассказывала про сына и про школу. Но в её взгляде появилось что-то, чего Пашка раньше не видел: пустота, будто она смотрит сквозь него.
- Ты чего, Алёна? - спросил он однажды вечером, когда она сидела у окна и глядела в темноту. Петька уже спал, на столе остыли щи.
- Да так, - ответила она. - Устала.
Он вновь уехал, а через некоторое время приехал его односельчанин Степан на вахту, работали вместе и сообщил:
- В деревне говорят, что твоя Алена новым учителем увлеклась. Они учились, что ли раньше вместе, потом он ушел в армию, а теперь вот вернулся сюда к ней. Но ты не кипятись, проверь сначала, мало ли чего в деревне болтают, - советовал Степан.
Еле дождался окончания вахты Пашка. Солнце уже село, и деревня погрузилась в густые синие сумерки. Пашка свернул с тропинки, пошёл огородами, чтобы не светиться на улице, не хотелось отвечать на вопросы соседок. Дом их стоял на отшибе, за ним начинался овраг, заросший сиренью и дикой смородиной. Он подошёл со стороны заднего двора, перелез через штакетник и тут услышал голоса.
Они доносились из-за старого куста сирени, что рос прямо у стены дома. Алена сидела на скамейке, рядом с ней незнакомый парень.
- Завтра мой муж возвращается с вахты… Миша, может поговоришь сам с ним, мы же любим друг друга. Ну сколько можно скрываться и прятаться по кустам и амбарам?
- Ну мы скажем ему, что брак его оказался браком, - проговорил смеясь Мишка.
Пашка не выдержал.
- Значит браком, говоришь, - поднял со скамейки соперника за грудки и ударил, тот отлетел в сторону.
- Мишенька, - бросилась к нему Алена, присела перед ним на корточки, но он отцепил от себе ее руки поднялся.
- Да пошли вы оба, - нервно сказал он и скрылся в сумерках.
- Пойдем в дом, - схватил Пашка за руку жену.
- Не прикасайся ко мне, ненавижу тебя, - закричала Алена, - я тебя не люблю, его люблю и всегда любила… С тобой ущербным даже поговорить не о чем, - выпалила она со злостью. – По ошибке я за тебя замуж вышла, терпеть тебя не могу.
Пашка, ослепленный яростью не сдержался, и пощечиной прервал поток ее слов. Побитый Мишка на следующий день уехал из деревни, Алена с сыном уехала тоже к тетке в город.
Пашка так и ездил на вахту, возвращался в пустой дом, выпьет с друзьями, а потом поет свои песни. Даже участковый ему говорил, чтобы он односельчан не беспокоил. Но тот отвечал:
- Я же не матерюсь и не скандалю, а что пою, так это так душа моя плачет…
А потом появилась в деревне Порошино Оля, уже год, как после училища культуры работала в районном Доме культуры, а теперь приехала сюда. Симпатичная девушка, добрая и нежная. Услышала однажды, как поет Пашка и восхитилась:
- Вот это голосище, талант у него. Нам бы такого певца в клуб. Выпорхнула Оля из калитки и вскоре деревня услышала нежный, чуть с надрывом девичий голос, переплетающийся с голосом Пашки: «По Дону гуляет казак молодой…»
Два молодых и красивых голоса выводили песню и сливались в один. Легко и звонко летела песня над деревней.
- Ишь, соловьи поют-заливаются, - говорил дед Анисим своей Пелагее. – Мать, а они кажись спелись, Пашка с Олькой.
- Дай-то Бог, - говорила старая Пелагея, - дай-то Бог, авось в доме Пашки снова любовь поселится.
- А она-то соловушкой заливается, - улыбался дед в свою седую бороду, - по всему видать своего соловья нашла.
Пашка с Олей поженились, оба были счастливы и теперь вместе пели по вечерам, сидя на своем крыльце, а то и в клубе со сцены. А потом у них со временем появились двое голосистых сыновей.
Можно почитать и другие мои публикации.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!