Рассказ.Глава 2.
Саня бежал, пока в груди не зажгло огнём.
Он не знал, сколько прошло времени — может, десять минут, может, час. Мир сузился до узкой полоски земли перед ногами, до тяжелого дыхания и до маленького тельца, которое он прижимал к себе так крепко, что немели руки.
Танюшка уже не плакала. Она только икала и вцепилась пальчиками в его ворот рубашки, будто боялась, что он исчезнет, как исчезла мама.
Овраг начался внезапно — земля просто ушла из-под ног, и Саня покатился вниз, прикрывая сестру собой, больно ударяясь плечами и спиной о корни и камни.
Они остановились на дне, в густом папоротнике
. Саня лежал на спине, глядя в клочок неба, который виднелся между кронами деревьев.
Самолётов здесь не было слышно. Только где-то далеко-далеко, за горизонтом, продолжал грохотать тот ад, который они оставили позади.
— Саня, страшно, — прошептала Таня.
Голос её был тонким, как ниточка.
Он сел, обхватил её, прижал к груди. Она дрожала мелкой дрожью, хотя утро было тёплым.
— Не бойся, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я здесь. Мы с тобой.
Мы к бабушке Нюре идём, помнишь?
Она нам пирожков даст.
Саня врал. Он понятия не имел, где бабушка Нюра живёт.
Мама говорила: «За оврагом».
А за оврагом был лес. Густой, тёмный, чужой.
Вокруг стоял запах сырой земли, прелых листьев и тревожной тишины. В этой тишине не было слышно ни птиц, ни зверей, будто всё живое попряталось, тоже испугавшись войны.
Он поднялся на ноги, ощупал себя.
Коленка была разодрана в кровь, рубашка порвана на плече, но руки и ноги слушались.
Главное — Таня была цела.
Он осмотрел её: на виске запеклась та самая царапина, но кровь уже не шла. Она смотрела на него широкими глазами, в которых отражался весь ужас этого утра.
— Пойдём, — сказал он, беря её за руку.
— Держись за меня, не отпускай.
Они пошли через лес.
Сначала Саня пытался идти прямо, но через несколько шагов понял, что заблудился.
Солнце было скрыто за кронами, и он не мог понять, где восток, где запад. Он остановился, прислушался.
Где-то слева, казалось, журчала вода. Значит, там речка.
А речка должна течь к заставе.
Значит, нужно идти от речки.
Но бабушка Нюра, мама говорила, за оврагом... а овраг уже позади. Значит, нужно идти дальше, вглубь леса.
Они брели наугад.
Таня спотыкалась о корни, и Саня несколько раз подхватывал её, не давая упасть.
Лес становился всё гуще. Ветки хлестали по лицу, паутина липла к волосам. Где-то в ветвях ухнула птица, и Саня вздрогнул — так неожиданно было это звук среди гробовой тишины.
— Саня, пить хочу, — прошептала Таня
. Она еле передвигала ноги, её личико покраснело, губы пересохли.
Он оглянулся.
Вода! Он слышал её.
Он повёл сестру в сторону журчания. Через несколько десятков шагов они вышли к маленькому ручью.
Вода была прозрачной, холодной, и Саня чуть не заплакал от облегчения. Он опустил Таню на траву, зачерпнул ладонями воду и поднёс к её губам. Она пила жадно, захлёбываясь, и он гладил её по голове.
— Полегче, маленькая, полегче.
Напившись, он и сам утолил жажду.
Вода была ледяной, обжигала горло, но это был первый глоток жизни после того ада.
Он умыл лицо, и в воде увидел своё отражение — чумазое, с подбитой губой, с красными от слёз глазами.
Он не узнал себя. Из воды на него смотрел не тот Саня, который вчера мечтал о рыбалке.
На него смотрел кто-то другой — старше, суровее, потерявший что-то важное навсегда.
— Мама придёт? — спросила Таня, когда он усадил её на траву.
Саня замер.
Вопрос ударил больнее любого осколка.
Он посмотрел на сестру и вдруг понял: она не понимает.
Она маленькая. Для неё мама просто осталась там, в доме.
Она не знает, что такое смерть. Она не знает, что той балки больше нет, что дом сгорел, что...
— Придёт, — сказал он, и голос его дрогнул. — Скоро. Мы же к бабушке Нюре идём, а потом мама придёт.
Она нас найдёт.
Он врал снова
. Но для неё это была правда.
И Саня решил, что будет врать до тех пор, пока она не вырастет достаточно, чтобы понять.
Или пока он сам не поверит в это.
Они пошли дальше.
Саня нёс Таню на руках, потому что она уже совсем выбилась из сил.
Он шёл, с трудом переставляя ноги, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Голод начал давать о себе знать — в животе урчало, перед глазами плыли круги.
Он не ел со вчерашнего вечера. Таня тоже.
Он искал глазами что-то съедобное — ягоды, грибы.
Но в лесу было пусто.
Только мох, папоротник и бесконечные стволы сосен. Он уже начал думать, что они умрут здесь, в этом лесу, когда вдруг услышал голоса. Человеческие голоса.
Саня замер, прижав ладонь ко рту Тани, чтобы она не пискнула.
Он прислушался. Голоса были далеко, но они приближались. Мужские голоса.
Грубые, гортанные. Не наши.
— Немцы, — прошептал он, и сердце его заколотилось где-то в горле.
Он метнулся в кусты, спрятался за толстым стволом дуба, зажал Таню так, чтобы её не было видно.
Он слышал, как они проходят мимо — в нескольких десятках метров. Слышал их смех, лязг металла, чужие, непонятные слова.
Они шли не спеша, как будто прогуливались.
Словно хозяева.
Саня затаил дыхание.
Он боялся, что Таня заплачет.
Но она молчала, прижавшись к нему, чувствуя его страх.
Минута. Две. Голоса стихли, удаляясь в другую сторону.
Саня выдохнул, и только тогда понял, что весь дрожит.
Он не знал, откуда в нём взялась эта выдержка.
Не знал, как он не закричал, не побежал.
Он просто понял: его жизнь и жизнь Тани теперь зависят только от того, насколько он будет тихим и незаметным.
Он подождал ещё несколько минут, затем, пригнувшись, двинулся в противоположную сторону.
Теперь он шёл осторожнее, стараясь не наступать на сухие ветки, прислушиваясь к каждому звуку.
Он стал зверем.
Зверем, который знает, что вокруг — хищники.
К вечеру они вышли к старой лесной дороге.
Колея, заросшая травой, уходила в обе стороны.
Саня не знал, куда идти.
Он опустил Таню на землю и сел рядом, прислонившись к дереву.
Ноги гудели, руки тряслись от усталости.
Таня прильнула к нему, и через минуту он услышал её ровное дыхание — она уснула, устав плакать и бояться.
Саня смотрел на неё, на её сбитые в беспорядке волосы, на испачканное личико.
Он вспомнил маму, её последнюю улыбку, её слова: «Ты мужчина».
Он сжал кулаки, сдерживая слёзы.
Он не имел права плакать. Он должен быть сильным.
Ради Тани. Ради мамы. Ради папы, который, возможно, тоже погиб, защищая границу.
Он сидел под деревом, слушая, как где-то далеко снова завывают моторы, и молчал.
Но внутри него что-то росло.
Что-то твёрдое, упрямое, жгучее — желание выжить.
Желание добраться до бабушки Нюры.
Желание когда-нибудь вырасти и найти тех, кто сделал это с его мамой. С его домом. С его детством.
Он уснул сидя, прижимая к себе сестру, и ему приснился отец. Отец стоял на заставе, смотрел на него и улыбался.
И говорил: «Молодец, сын. Держись».
Он проснулся от холода.
Ночь опустилась на лес, и стало зябко. Небо было звёздным, чистым, будто не было никакой войны.
Таня спала, свернувшись калачиком. Саня снял свою рубашку, оставшись в одной майке, и укрыл её.
Сам он дрожал, но терпел.
Он снова посмотрел в небо.
Те же звёзды, что и вчера. Но вчера он был просто мальчишкой, который ждал рассвета, чтобы пойти на рыбалку.
А сегодня он был солдатом. Солдатом без оружия, с одной лишь сестрой на руках.
И он знал — завтра придёт новый день.
И он должен будет идти дальше.
А где-то там, среди этих звёзд, мама смотрела на него. И он хотел, чтобы она гордилась им.
На востоке начала розоветь полоска зари.
Саня поднялся, укутал Таню в рубашку и пошёл по дороге, туда, куда вело его чутьё. Он не знал, что найдёт за поворотом. Но знал одно: сдаваться нельзя.
И он шёл. Шаг за шагом. К новому рассвету.
*****
Они шли уже второй час, когда лес начал редеть.
Саня нёс Таню на руках, перекладывая её с одного бока на другой, когда затекали плечи.
Она проснулась на рассвете, долго смотрела на него мутными со сна глазами, а потом тихо спросила:
— А мама уже проснулась?
Саня сглотнул ком в горле.
Он не знал, что отвечать. Сказать правду — значит разбить ей сердце. Сказать ложь — значит продолжать этот бесконечный обман.
— Проснулась, — сказал он. — Она нас ищет.
Мы должны дойти до бабушки Нюры, чтобы она знала, где мы.
Таня кивнула, удовлетворённая ответом, и снова уткнулась носом ему в шею.
Она была тёплой и лёгкой, как птичка, но руки Сани уже онемели, а спина гудела от напряжения.
Лес кончился внезапно, будто кто-то провёл ножом по горизонту.
Они вышли на поле — широкое, золотистое от высокой пшеницы, которая ещё не успела созреть.
Колосья мягко шелестели на ветру, и этот звук казался мирным, почти забытым. Но Саня не обманывался.
Он знал, что мир кончился там, за заставой.
Поле пересекала грунтовая дорога.
Широкая, укатанная колея, по которой, видно, часто ездили телеги. А на дороге, у самого края поля, стояла телега.
Или то, что от неё осталось.
Саня остановился как вкопанный. Сердце пропустило взволнованно забилось.
Телега лежала на боку, перевёрнутая, оглобли торчали в небо, как руки утопленника.
Рядом валялся разбитый сундук, рассыпанная одежда, какие-то тряпки. Но не это приковало его взгляд.
Рядом с телегой, на траве, лежали люди.
Двое. Женщина и старик.
Женщина лежала лицом вниз, раскинув руки, будто пыталась обнять землю.
Спина её была тёмной от запёкшейся крови, и огромное красное пятно расползалось по светлому платью, как страшный цветок
. Рядом с ней, уткнувшись головой в колесо, сидел старик. Он был в рваной рубахе и жилетке, и голова его была неестественно откинута назад, а глаза смотрели в небо — пустые, мутные, немигающие.
Рот был открыт, будто он хотел что-то сказать и не успел.
Саня почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
Он с силой сжал зубы, чтобы не закричать.
Таня не видела. Она сидела у него на руках, спиной к дороге, и не могла разглядеть страшную картину.
— Саня, почему мы стоим? — спросила она сонно.
— Идём дальше.
Он не мог идти.
Ноги его приросли к земле. Он смотрел на эту женщину и думал о маме. Мама тоже там, в доме, под обломками.
Тоже лежит, не дышит. И никто её не закопает.
Никто не закроет ей глаза.
Он сделал шаг назад, потом ещё один. Он хотел обойти страшное место по краю поля, подальше от дороги, но Таня вдруг заёрзала и повернула голову.
— Там люди, — сказала она, показывая пальцем.
— Они спят?
Саня рванул её голову к себе, прижал, закрыл ладонью глаза.
— Не смотри, Танька, не смотри, — прошептал он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Они не спят.
Они... они просто устали. Им нужно отдохнуть.
А нам надо идти. Быстро.
Он побежал, низко пригнувшись, обходя поле по самому краю, прячась в высокой пшенице.
Он не оглядывался. Он знал, что если обернётся, то увидит эту женщину, этого старика, их пустые глаза, и тогда он не сможет идти дальше.
Он просто рухнет и будет сидеть и плакать, пока не придёт смерть.
Но он не имел права. У него на руках была Таня.
Он бежал, пока пшеница не кончилась, и они не вышли к небольшой деревне.
Точнее, к тому, что от неё осталось.
Деревня горела. Тихо, без пламени, только дым — густой, чёрный, маслянистый — поднимался над трубами и крышами
. Избы были разбиты, заборы повалены, посреди улицы валялась детская коляска, перевёрнутая и пустая.
Саня замер у околицы, вглядываясь в пепелище.
— Здесь кто-то есть? — спросила Таня, и голос её стал тонким, испуганным.
— Не знаю, — ответил Саня. — Тихо. Сиди и молчи.
Он медленно двинулся вдоль улицы, прячась за обгоревшими стволами деревьев.
В одной из изб была выбита дверь, и он увидел внутри чёрный провал, обугленные стены и что-то, что лежало на пороге. Обугленный человеческий силуэт. Маленький, детский.
Саня зажмурился.
Он зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали красные круги. Он не хотел видеть это.
Не хотел понимать, что такие же дети, как Таня, как он сам, остались здесь, в этом огне, и никто их не спас.
— Не смотри, — прошептал он сам себе. — Не смотри, Саня. Иди. Иди, не останавливайся.
Он обошёл деревню по краю, где дыма было меньше.
Он искал хоть что-то съедобное, хоть какую-то воду.
Но всё было уничтожено. Колодец был завален камнями.
Огороды вытоптаны, будто по ним прошлись сотни сапог.
В одном из дворов он нашёл разбитую миску, в которой было немного прокисшего молока. Молоко пахло дымом, но Саня заставил себя выпить пару глотков и дал Тане.
Она поморщилась, но выпила.
— Холодно, — сказала она, поёживаясь.
— Саня, я хочу домой.
Он обнял её, прижал к себе. Дома нет. Дом сгорел. Мама умерла. Папа, наверное, тоже. Есть только он и она. И этот страшный, враждебный мир, который хочет их убить.
— Мы скоро придём, Танюшка, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто издалека.
— Скоро. Мы найдём бабушку Нюру, и она нас накормит.
Она нас согреет.
Мы будем в безопасности.
Он сам не верил в свои слова. Но он должен был говорить их, потому что если он замолчит, если он позволит себе задуматься — он сломается.
Они пошли дальше, обходя деревню стороной.
Саня нёс Таню, и каждый шаг давался ему с трудом
. Он не ел почти сутки, его мучила жажда, и ноги подкашивались от усталости.
Но он шёл. Он знал, что если остановится — они умрут.
Все эти люди, которых он видел, они остановились.
И они умерли.
За деревней начинался новый лес, и Саня почти обрадовался — в лесу можно спрятаться, можно найти грибы, можно отдохнуть.
Но не успел дойти до опушки.
Он услышал гул.
Далеко, со стороны дороги, но нарастающий.
Саня обернулся и увидел их — колонну. Грузовики с крестами. Мотоциклы. Солдаты в серо-зелёной форме. Они двигались по дороге, той самой, откуда он пришёл.
Немцы.
Саня нырнул в придорожные кусты, прижимая Таню к земле, накрывая её своим телом.
Он лежал ничком, чувствуя, как колотится сердце, как дрожит каждая мышца.
Таня захныкала, и он зажал ей рот ладонью.
— Тихо, Таня, тихо, — прошептал он прямо в ухо. — Если они нас увидят, нас убьют.
Ты хочешь умереть?
Она замотала головой, и слёзы потекли по её щекам, но она замолчала.
Колонна проходила мимо.
Саня слышал голоса, смех, лязг гусениц. Они не искали никого. Они просто ехали, уверенные в своей силе.
Саня видел их лица через просвет в кустах — молодые, сытые, довольные. Один из солдат чистил ногти, сидя в кузове, и насвистывал какую-то мелодию.
И вдруг один из грузовиков остановился.
Прямо напротив их кустов.
Из кабины вылез офицер — высокий, в фуражке, с блестящей бляхой на ремне.
Он закурил, лениво оглядываясь по сторонам. Саня замер, перестав дышать.
Офицер смотрел прямо в кусты.
Прямо на них.
Секунды тянулись как часы. Саня чувствовал, как Таня дрожит под ним, как её маленькое тельце сотрясается от сдерживаемого плача.
Он зажмурился. «Ну давай, — подумал он, — иди сюда. Убей меня. Но оставь её. Пожалуйста, оставь её».
Офицер выдохнул дым, повернулся, сел в кабину.
Грузовик зарычал и покатил дальше.
Саня выдохнул, и слезы сами собой хлынули из глаз.
Он не плакал от страха — он плакал от облегчения.
Он лежал в кустах, прижимая к себе сестру, и тихо, беззвучно рыдал, уткнувшись лицом в землю. Таня гладила его по голове, как когда-то гладила мама, и шептала:
— Не плачь, Саня, не плачь. Я здесь. Я с тобой.
Он поднял голову, вытер лицо грязными ладонями, посмотрел на неё.
На её заплаканное, испуганное личико, на её большие глаза, в которых ещё теплилась надежда.
И он понял, что не имеет права ломаться. Что если он сломается, она умрёт.
И он не позволит ей умереть.
— Я не плачу, — сказал он, шмыгая носом.
— Это просто пот. Пойдём.
Он снова взял её на руки и пошёл в лес.
Теперь он двигался осторожнее, прислушиваясь к каждому звуку.
Он больше не был мальчиком.
Он был тенью. Он был призраком среди этих лесов, полей и дорог, где война оставила свой кровавый след.
К вечеру они нашли небольшой овраг, заросший густым кустарником. Там было сухо, и ветер почти не задувал.
Саня уложил Таню на мягкий мох, укрыл её своей рубашкой — он так и ходил в одной майке, не чувствуя холода, потому что внутри него горел огонь. Огонь отчаяния и злости.
Он хотел жить. Он хотел, чтобы они выжили.
Он сидел рядом с Таней, гладил её по волосам и смотрел в темнеющее небо.
Где-то там, далеко, снова слышалась стрельба — приглушённая, как гром за горизонтом. Где-то там умирали люди.
Где-то там горели деревни. Где-то там была мама, которая больше никогда не улыбнётся ему.
И отец, который не возьмёт его на рыбалку.
Но здесь, в этом овраге, были только он и Таня. И он поклялся себе, что сделает всё, чтобы этот вечер не стал их последним.
Он смотрел на засыпающую сестру и тихо шептал:
— Мы выживем, Танька. Я тебя не брошу.
Мы выживем. Обязательно.
Звёзды зажигались на небе одна за другой, холодные и равнодушные. А внизу, в маленьком овраге, лежал мальчик, который стал мужчиной за один день. И он ждал следующего рассвета, чтобы снова идти. Искать. Выживать.
Потому что другого выбора у него не было.
Продолжение следует .
Глава 3