Рассказ.Глава 3.
Саня проснулся от холода.
Ночной туман опустился на овраг, и трава была мокрой от росы. Он лежал на боку, прижимая к себе Таню, и чувствовал, как дрожит её маленькое тельце.
Он приподнялся, огляделся.
Лес стоял серый, молчаливый, и где-то далеко, за горизонтом, снова ухали взрывы — война не утихала ни на минуту.
Он прикоснулся губами ко лбу сестры. Горячий. Слишком горячий. У неё начинался жар.
— Тань, — прошептал он, трогая её за плечо. — Танька, проснись.
Она открыла глаза — мутные, ничего не понимающие.
Губы её были сухими, потрескавшимися.
— Саня, — прошептала она, — я хочу пить. И маму.
Он сглотнул.
Маму он дать не мог. А воду — мог
. Он оглядел овраг, прислушался. Где-то слева слышался слабый звон — будто капала вода. Он оставил Таню на мху, укрыв рубашкой, и, пригнувшись, пошёл на звук.
Через несколько десятков шагов он нашёл маленький родничок
. Вода сочилась из-под корней старой берёзы, собираясь в крошечную лужицу.
Саня опустился на колени, напился сам — вода была ледяной и обжигала горло — и стал думать, как отнести её Тане.
Ладони не держали. Он оглянулся и увидел большой лопушистый лист. Саня сорвал его, сложил в виде чашечки, набрал воды и понёс, боясь расплескать.
Таня выпила жадно, захлёбываясь. Он гладил её по голове, чувствуя, как она горит.
— Саня, я боюсь, — прошептала она. — Тут темно и страшно.
Он обнял её, прижал к себе. Страшно было и ему. Но он не мог показывать этого.
— Сейчас мы пойдем, Танька, — сказал он, оглядываясь вокруг. — Я найду что-нибудь.
Ты сиди здесь, никуда не уходи
. Я скоро вернусь.
Он оставил её в овраге, наказав не высовываться, и пошёл в лес. Он искал грибы, ягоды, что угодно.
Он знал, что в лесу можно есть молодые побеги папоротника, что под соснами иногда растут сыроежки, что у ручьёв можно найти дикий лук. Но лес был пуст.
Или он просто не умел искать.
Он блуждал уже около часа, когда наткнулся на старую лесную сторожку. Она стояла на поляне — покосившаяся, с провалившейся крышей, но целая. Саня замер, прислушиваясь.
Из сторожки не доносилось ни звука. Он осторожно подошёл, заглянул в разбитое окно.
Внутри было пусто. Только старая печь, разбитый стул и стол, на котором стояла миска. В миске лежала горсть сухарей. Чёрных, заплесневелых, но сухарей.
Саня ворвался внутрь, схватил миску, высыпал сухари в карман. Он уже хотел бежать обратно, к Тане, как вдруг услышал сзади шаги. Он обернулся.
На пороге стоял человек. Мужчина.
Высокий, худой, в рваном пиджаке. Лицо его было испачкано сажей, глаза — дикие, горячечные.
В руках он держал обломок лопаты, занесённый над головой.
— Ты кто? — хрипло спросил он.
— Воровать пришёл?
Саня попятился, прижавшись спиной к печи. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не вор, — сказал он, и голос его задрожал. — Я… я просто хотел поесть. У меня сестра маленькая, она больна.
Мы идём к бабушке. Нас немцы…
Он не договорил. Мужчина опустил лопату, и в его глазах вдруг промелькнуло что-то человеческое.
Он оглядел Саню — его рваную майку, грязные руки, худое лицо.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Девять, — ответил Саня.
Мужчина помолчал.
Потом сел на пол, прямо посреди сторожки, и закрыл лицо руками. Плечи его задрожали.
Он плакал. Тихо, беззвучно, как плачут только взрослые, которые потеряли всё.
— У меня тоже была дочка, — сказал он, не поднимая головы. — Шесть лет. Они её… — он не договорил, махнул рукой.
— Вчера. Там, в деревне. Я даже не успел…
Саня смотрел на него, и внутри у него что-то оборвалось.
Он хотел сказать ему что-то тёплое, что-то утешительное, но слова застряли в горле.
Он просто стоял и молчал.
Мужчина поднял голову. Глаза его были красными, опухшими.
— Ей нужен врач, — сказал он, кивая на дверь, туда, где осталась Таня. — Если у неё жар, она может не пережить.
Я знаю, где есть один дом.
Там живёт старая лекарка. Она недалеко, за лесом.
Иди к ней. Скажи, что тебя послал Кузьма.
Она поможет.
Саня смотрел на него с недоверием.
— А вы… вы не пойдёте с нами? — спросил он.
Кузьма покачал головой.
— Мне нельзя, сынок.
Я вчера… я убил одного. Немца. Они ищут меня.
Если я пойду с вами, вы погибнете.
Иди один. Иди, пока есть время.
Он встал, подошёл к печи, достал откуда-то из-за кирпичей краюху хлеба.
Твёрдую, чёрную, но настоящую. Протянул Сане.
— Возьми. Дам тебе ещё, для сестры.
Но ты должен запомнить: ты её единственная защита. Ты мужчина. Ты должен быть сильным.
Даже если внутри всё рушится.
Саня взял хлеб, посмотрел на Кузьму.
В его глазах была такая боль, что Сане стало страшно.
Он понял: этот человек тоже когда-то был мальчишкой. А теперь он потерял всё.
— Спасибо, — прошептал Саня. — Я запомню.
Он развернулся и побежал обратно к оврагу
. Он бежал быстро, не разбирая дороги, сжимая в руках краюху хлеба.
Он знал, что Таня ждёт его. Что она больна и что ей нужна помощь. Он не имел права подвести её.
Когда он вернулся, Таня лежала на боку, свернувшись калачиком. Она дрожала, и лицо её было красным от жара.
Саня опустился рядом, разломил хлеб, отломил маленький кусочек.
— Тань, поешь, — сказал он, поднося хлеб к её губам. — Пожалуйста.
Она открыла глаза, посмотрела на него. Губы её дрожали.
— Саня, у меня голова болит, — прошептала она.
Он заставил её съесть несколько крошек, потом напоил водой из лопушистого листа.
Она выпила и снова закрыла глаза.
Саня сидел рядом, гладил её по горячему лбу и думал.
Он думал о Кузьме, о его дочке, о том, сколько ещё таких людей вокруг. Он думал о маме, о папе, о доме, которого больше нет.
И он думал о том, как добраться до той лекарки, о которой говорил Кузьма.
Он поднял Таню на руки. Она казалась тяжёлой, неподъёмной, но он нёс её. Он нёс её через лес, через поля, через обгоревшие деревни.
Он шёл, низко пригнувшись, прячась от самолётов, от колонн, от всего, что могло их убить.
Он шёл и не знал, что ждёт их впереди.
Может, та лекарка уже мертва.
Может, дом сожжён. Может, они идут в никуда. Но он не мог остановиться.
Он не мог сдаться.
Он нёс её и шептал:
— Ты только не умирай, Танька.
Ты только не умирай. Мы скоро придём. Мы придём, и всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.
Он врал. Но он должен был верить, что это правда.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, они вышли к маленькой деревне.
Не такой, как та, что горела. Эта была живой.
Из труб поднимался дым, слышались голоса, лаяли собаки. Саня остановился на опушке, глядя на неё, и в первый раз за все эти дни в его груди шевельнулась надежда.
Он нашёл её. Он нашёл дом, о котором говорил Кузьма.
Старый, покосившийся, с резными наличниками. Из окна лился тёплый жёлтый свет.
Он подошёл к двери, постучал. Ноги его подкашивались, руки онемели, но он стоял. Дверь открылась.
На пороге стояла старая женщина в тёмном платке.
Она посмотрела на него, на Таню, которую он держал на руках, и в глазах её промелькнуло понимание.
— Входите, — сказала она тихо. — Входите, дети мои.
Саня шагнул через порог, и ноги его подкосились.
Он упал на колени, прижимая к себе Таню, и заплакал.
Впервые за все эти дни он дал себе волю — заплакал навзрыд, как ребёнок, как девятилетний мальчишка, который так долго был мужчиной.
Старуха опустилась рядом с ним, обняла его, прижала к груди.
— Тише, тише, — шептала она. — Вы теперь в безопасности.
Я здесь. Я помогу вам.
Вы у меня, вы в безопасности.
А за окном, где-то вдалеке, снова ухали взрывы.
Но здесь, в этой маленькой избе, было тепло и тихо. И впервые за долгое время Саня позволил себе закрыть глаза и не бояться.
*****
Саня очнулся на лавке, застеленной старой дерюгой.
В избе пахло травами, сушёными грибами и теплым хлебом.
Этот запах был таким родным, таким довоенным, что у него на мгновение защипало в глазах. Он приподнялся — голова кружилась, руки дрожали — и увидел Таню.
Она лежала на другой лавке, укрытая овчинным тулупом.
Лицо её было бледным, но уже не таким красным.
Рядом с ней сидела старуха — та самая, что открыла им дверь. Она поила Таню с ложки каким-то тёмным отваром, и девочка послушно глотала, не открывая глаз.
— Проснулся, соколик? — старуха обернулась. Голос у неё был тихий, но твёрдый.
— Ты бы ещё поспал. Силы береги.
Саня сел, свесив ноги с лавки. Тело ломило, каждую мышцу будто выкручивали.
Во рту было сухо, и он с трудом сглотнул.
— Таня… она жива? — спросил он, глядя на сестру.
— Жива, жива, — старуха кивнула. — Жар спадает. Но если бы вы ещё день шли — не знаю, что бы было.
Молодец, что пришёл. Кто тебе про меня сказал?
— Кузьма, — ответил Саня, и имя это вырвалось у него само собой. — Из сторожки.
Он сказал, что вы поможете.
Старуха на мгновение замерла, потом перекрестилась.
— Кузьма, значит. Царство ему небесное.
Слышала я, вчера его немцы нашли. Убили. Хоронили сегодня утром, в лесу.
Ты — последний, кто его живым видел, парень.
Саня почувствовал, как холод пробежал по спине.
Кузьма — тот самый, что отдал им хлеб, что плакал о своей дочке — мёртв. Если бы он пошёл с ними, если бы не остался… Саня закрыл глаза и увидел его лицо.
Красные глаза. Хриплый голос. «Ты мужчина».
— Как вас зовут? — спросил он, стараясь унять дрожь в голосе.
— Агафья, — ответила старуха.
— Бабка Агафья. Тут все так зовут.
А тебя как?
— Саня. А сестру — Таня.
— Саня да Таня, — повторила она, словно пробуя имена на вкус. — Хорошие имена.
А родители где?
Саня сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он думал, что уже привык к боли, что уже научился держать её внутри.
Но вопрос этот полоснул по живому.
— Мама… мама осталась в доме. Когда бомбили.
Балка упала, я не смог… — голос его сорвался, но он заставил себя продолжать. — А папа — он пограничник. Командир. Он был на заставе. Я не знаю, жив он или нет.
Бабка Агафья помолчала, глядя на него поверх очков, которые держались на переносице на тонком шнурке.
В глазах её была какая-то глубокая, вековая мудрость. Она видела много смертей, много детей, оставшихся сиротами. Но каждый раз это было больно.
— Сильный ты мальчик, — сказала она наконец.
— Я таких редко встречаю. Ты бы мог сломаться, мог бросить сестру.
Но не бросил. Значит, внутри тебя — живой уголёк.
Береги его. Он тебе ещё пригодится.
Она встала, подошла к печи, помешала в чугунке что-то похожее на похлёбку.
— Поешь. А потом расскажешь, что по пути видел.
Какие немцы, сколько их, куда идут.
Война — она не только про пули.
Она про глаза и уши.
Саня взял деревянную ложку и стал есть. Похлёбка была жидкой, но горячей и сытной. Он чувствовал, как тепло разливается по телу, как возвращаются силы.
Таня спала, и её дыхание было ровным.
— Бабушка Агафья, — сказал он, отложив ложку, — а немцы сюда придут? В вашу деревню?
Старуха перекрестилась и долго смотрела в окно.
За стеклом уже смеркалось, и где-то далеко слышались редкие выстрелы.
— Придут, — сказала она спокойно. — Не сегодня, так завтра. Они идут. Я знаю.
Только у нас тут партизаны в лесу. Многие.
Они не дадут деревню сжечь. Но война — она всюду, сынок.
Ты должен быть готов.
— Я готов, — ответил Саня, и в голосе его зазвенела сталь. — Я больше не боюсь.
Я просто хочу, чтобы Таня была в безопасности.
Бабка Агафья подошла к нему, положила сухую тёплую ладонь на голову.
— Ты не боишься — ты научился терпеть.
Это не одно и то же. Бояться — это нормально.
Бояться, но делать — это смелость. Запомни.
Она ушла в сени, и Саня остался один.
Он сидел на лавке, смотрел на спящую сестру и думал. Думал о том, что где-то там, за лесом, за рекой, продолжается война.
Что отец, возможно, ещё жив.
Что мама теперь смотрит на них с неба.
Он вспомнил её улыбку. Её руки, такие тёплые и мягкие. Её голос, когда она пела колыбельные. Он зажмурился, чтобы не заплакать, но слёзы всё равно потекли по щекам. Тихо, беззвучно.
— Я не сдамся, мама, — прошептал он одними губами.
— Я обещал. Я не сдамся.
Ночью он проснулся от шороха.
Бабка Агафья сидела у печи и шепталась с кем-то.
Саня прищурился и увидел мужчину. Молодого, в кожаном полушубке, с карабином на плече.
Он что-то говорил старухе, и та кивала.
— Мальчик проснулся, — сказала она, заметив, что Саня открыл глаза. — Иди сюда, Саня.
У нас для тебя новости.
Саня подошёл, не сводя глаз с мужчины. Тот посмотрел на него, оценивающе, и протянул руку.
— Партизан я. Андрей. Мы в лесу. Слышали про заставу. Там был бой. Сильный. Много наших полегло. Но некоторые прорвались. Твой отец — он жив, Саня.
Сердце Сани радостно забилось , потом забилось бешено, вырываясь из груди.
— Жив?! Правда? Вы его видели?
— Видел, — Андрей кивнул. — Он ранен. Но жив.
Он переправился за реку, к своим. Ищет вас.
Просил передать: если ты жив — держись.
Он вернётся. Он обещал.
Саня стоял, не дыша. В груди было тесно от счастья и боли одновременно. Отец жив. Отец ищет их.
Он вернётся. Слёзы потекли снова, но теперь это были другие слёзы — светлые, горячие, благодарные.
— А где он? — спросил он, хватая Андрея за рукав. — Я могу к нему пойти? Я найду его, я смогу!
Андрей покачал головой.
— Нельзя, парень. Там фронт. Пули, снаряды.
Твоя сестра больна. Ты нужен ей.
Твой отец сказал: если вы живы — выходите к деревне Заречье.
Там будет связной. Он проведёт вас к нему.
Но пока сидите здесь. Ждите.
Бабка Агафья положила руку на плечо Сани.
— Слышишь, соколик? Отец жив. Он ждёт вас. Ты должен быть сильным ещё немного.
Ты должен довести Таню до него. Справишься?
Саня посмотрел на неё, на Андрея, на спящую сестру. Он чувствовал, как в груди разгорается тот самый живой уголёк, о котором говорила старуха.
Горячий, жгучий, несгибаемый.
— Справлюсь, — сказал он твёрдо. — Я доведу. Я обещал.
Наутро, когда солнце взошло и залило избу золотым светом, Таня открыла глаза. Она посмотрела на Саню, улыбнулась слабой, но настоящей улыбкой и прошептала:
— Саня, я хочу к маме.
Саня сел рядом, взял её за руку.
— Мы пойдём к папе, — сказал он. — Он нас ждёт. Он жив, Танька. А мама... мама будет смотреть на нас сверху и радоваться.
Ты ведь хочешь увидеть папу?
Таня кивнула, хотя глаза её были полны слёз. Она ничего не понимала — она просто верила брату. И этого было достаточно.
Бабка Агафья собрала им узелок.
Хлеб, сушёные яблоки, немного крупы, фляга с водой
. Она перекрестила их на прощание, погладила по голове.
— Идите к Заречью. Там, за лесом, будет мост. Там ждут. Не сворачивайте с дороги. И никому не верьте, кроме тех, кто назовёт пароль: «Живой уголёк».
Это отец придумал. Он знает.
Саня взял Таню за руку. Она уже могла идти сама, хотя и слабая. Он посмотрел на бабку Агафью, на её морщинистое лицо, на её добрые глаза, и вдруг понял, что она остаётся здесь, в этой избе, одна.
Ждать немцев.
— Бабушка, — сказал он, — а вы? Вы же одна. Как вы?
Она улыбнулась, поправила платок.
— Я старая, соколик. Меня не тронут.
Мне уже нечего терять. А вы — вы ещё жить будете. Идите. И помните: живой уголёк не гаснет.
Он разгорается в беде.
Они вышли на дорогу. Лес стоял зелёный, свежий, утренний. Птицы пели, и солнце светило ярко, как будто не было войны. Саня сжал руку сестры и пошёл вперёд.
Он знал: отец ждёт. И он дойдёт.
Чего бы это ни стоило.
****
Лес кончился внезапно, как всегда кончается всё хорошее.
Они вышли на открытое пространство — пологое поле, поросшее высокой травой и полевыми цветами. Утро было ясным, солнечным, и казалось, что природа не ведала о том, что творится на земле. Птицы пели, ветер тихо шелестел в колосьях, и где-то далеко, за горизонтом, синела полоска леса.
Но между ними и тем лесом была дорога.
И на дороге — они.
Саня остановился, не дойдя до края поля. Он вглядывался вдаль, пытаясь понять, что за чёрные фигуры темнеют на фоне зелени. Он думал, что это столбы, или сгоревшие деревья, или кусты. Но чем дольше он смотрел, тем больше леденело у него внутри.
— Саня, что там? — спросила Таня, дёргая его за руку.
Он не ответил. Он не мог говорить. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах. Он взял Таню за плечи, развернул к себе, заставил смотреть только на него.
— Слушай меня, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто из-под воды. — Ты сейчас закроешь глаза. Крепко-крепко.
И не открывай их, пока я не скажу. Поняла?
— А что там? — повторила она, и в голосе её уже звучал страх. — Там страшно?
— Там ничего, — соврал он. — Просто пыльно.
Чтобы в глаза не попало. Закрывай.
Она послушалась — она всегда слушалась его.
Саня поднял её на руки, прижал её голову к своей груди, заслонил ладонью её глаза, хотя она и так их закрыла. И пошёл вперёд, прямо к тем чёрным фигурам.
Он шёл медленно, чувствуя, как с каждым шагом холод поднимается от ног к груди, к горлу, к вискам. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились детали.
Сначала он увидел верёвки. Потом — сапоги. Потом — тела.
Их было много. Они висели на столбах, расставленных вдоль дороги. Десятки тел. Мужчины, женщины, старики.
Некоторые были в верхней одежде, некоторые — раздеты до белья.
Лица были тёмными, распухшими, языки вываливались изо ртов. Ветер раскачивал их, и они медленно кружились на верёвках, как страшные куклы на невидимых нитях.
Саня остановился.
Ноги его перестали слушаться. Он смотрел на них, и внутри него ничего не было — только пустота и звон.
Он видел, как у одной женщины на руке всё ещё висит сумка. Как у старика в кармане пиджака торчит край газеты.
Как у мальчика, не старше его самого, на шее болтается верёвка, а руки связаны за спиной.
Саня хотел закричать. Хотел побежать. Хотел упасть на колени и заплакать. Но он стоял, сжимая в руках Таню, и не мог пошевелиться. Только смотрел.
Таня завозилась у него на руках.
— Саня, почему мы стоим? — спросила она. — Дай я посмотрю.
Он резко прижал её голову сильнее, почти до боли.
— Нельзя! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Нельзя, Таня, нельзя! Мы идём дальше. Сейчас идём. Только не смотри.
Он пошёл, низко пригнувшись, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за детали.
Вон у того мужчины, что висел ближе всех, на груди алело пятно — его расстреляли до того, как повесили.
Рядом с ним, на соседнем столбе, висела женщина. У неё были распущены волосы, длинные, светлые, и они закрывали лицо, как саван. Но Саня всё равно видел её руки — тонкие, в ссадинах, пальцы сведены судорогой.
Он шёл, и каждый шаг давался ему с трудом.
Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло смертью — сладковатый, тошнотворный запах, который он запомнит навсегда. Где-то в кустах жужжали мухи. Много мух.
И вдруг он увидел девочку.
Она лежала на обочине, у самого столба, на траве. Маленькая, лет пяти, чуть старше Тани.
У неё были светлые косички и синее платьице, испачканное землёй. Она лежала лицом вниз, раскинув руки, и Саня понял, что она уже никогда не встанет.
Он пошатнулся. Ноги подкосились, и он упал на колени, всё ещё прижимая к себе Таню.
Она вскрикнула от неожиданности.
— Саня, что с тобой?! Саня!
Он не мог ответить. Он смотрел на девочку, на её светлые косички, на синее платье. Она была такая же, как Таня.
Такая же маленькая. Такая же беззащитная. И она лежала здесь, одна, среди мёртвых, и никто не пришёл её спасти.
— Не смотри, — прошептал он, обращаясь то ли к Тане, то ли к себе. — Не смотри, не смотри, не смотри…
Он зажмурился, сжал зубы, встал на подкашивающиеся ноги и пошёл дальше. Он шёл, спотыкаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он перестал считать шаги, перестал видеть дорогу.
Он просто двигался вперёд, как автомат, пока страшный ряд столбов не остался позади.
Когда они миновали их, Саня опустил Таню на землю.
У него тряслись руки, и он с трудом разжал пальцы. Таня открыла глаза, посмотрела на него и испуганно отшатнулась.
— Саня, ты белый, — сказала она.
— Ты весь белый. Ты заболел?
Он покачал головой. Он не мог говорить. Он опустился на траву, уткнулся лицом в ладони и замер. Таня села рядом, положила свою маленькую ладошку ему на плечо.
— Не бойся, Саня, — прошептала она. — Я здесь. Я с тобой. Мы скоро придём к папе, правда?
Саня поднял голову. Посмотрел на неё, на её чистое, испуганное лицо, на её глаза, в которых ещё теплилась жизнь. И он понял, что должен идти дальше. Должен. Даже если внутри всё умерло. Даже если каждый новый шаг даётся ему через боль и отвращение.
— Да, — сказал он, вытирая лицо рукавом. — Идём. Мы идём к папе.
Они пошли дальше. Поле сменилось лесополосой, потом снова полем. Саня шёл, держа Таню за руку, и старался не смотреть по сторонам. Но он видел.
Он видел всё.
Они прошли мимо сгоревшего грузовика, внутри которого сидели обугленные фигуры.
Мимо воронки, на дне которой лежал солдат с разорванным животом. Мимо телеги, опрокинутой в канаву, рядом с которой валялись детские башмачки и разбитая гармонь.
Саня чувствовал, как кровь стынет у него в жилах. Он знал, что мир изменился навсегда. Что он никогда не сможет забыть эти лица, эти тела, этот запах. Но он шёл. Он вёл сестру.
И он не позволял себе остановиться.
Вдруг Таня отдёрнула руку и побежала вперёд, к краю дороги.
— Саня, смотри, кукла! — закричала она. — Красивая!
Он рванул за ней, но было поздно. Она уже подняла её с земли. Кукла была старой, потрёпанной, с оторванной рукой и выбитыми волосами. Но Таня прижимала её к груди, гладила по голове, и на лице её была такая радость, что у Сани сжалось сердце.
— Таня, отдай, — сказал он, подходя ближе. — Отдай, она чужая.
— Нет! — она прижала куклу к себе. — Она моя. Я её нашла. Мама говорила, что можно брать, если никто не смотрит.
Саня оглянулся. Вокруг никого не было. Только поле, дорога и лес вдалеке. Но он знал, что эта кукла — чья-то. Возможно, та девочка в синем платьице тоже когда-то играла с такой.
— Хорошо, — сказал он, не в силах сказать ей правду. — Забирай. Но больше ничего не трогай. Обещаешь?
Она кивнула, счастливая. Саня взял её за руку, и они пошли дальше. Он смотрел на Таню, на то, как она баюкает куклу, и на мгновение ему показалось, что всё будет хорошо. Что они выживут.
Но война не давала им передышки.
Они вышли к небольшому селу. Оно стояло на холме, и Саня уже обрадовался, подумав, что там есть люди, что они смогут отдохнуть. Но когда они подошли ближе, он понял, что ошибся.
Село было пустым. Совсем пустым. Ни дыма над трубами, ни лая собак, ни голосов.
Только тишина — тягучая, звенящая, страшная.
— Здесь никто не живёт? — спросила Таня, испуганно оглядываясь.
— Не знаю, — ответил Саня.
— Пойдём, посмотрим.
Они прошли по главной улице. Дома стояли целыми, но двери были открыты, окна разбиты.
В одном из дворов валялась перевёрнутая бочка, и по земле была разлита вода. В другом — на верёвке сушилось бельё, белое, чистое, будто хозяйка ушла буквально на минуту.
Саня заглянул в один из домов. Внутри было темно, пахло сыростью. На столе стояла тарелка с недоеденной кашей, рядом — опрокинутый стул. Будто люди уходили в спешке, бросив всё.
— Идём, — сказал он, хватая Таню за руку. — Здесь нельзя оставаться.
Они уже выходили из села, когда Таня вдруг остановилась и показала пальцем в сторону.
— Саня, смотри, там люди.
Он повернулся. На краю села, у забора, стояли люди. Много людей. Они стояли спиной к дороге, прижавшись лицами к доскам забора. И не двигались.
Саня подошёл ближе. Сердце его колотилось так сильно, что он слышал его в ушах. Он уже знал, что увидит.
Но он не мог остановиться.
Они стояли в ряд. Мужчины, женщины, дети. У всех руки были заведены за спину и связаны. У всех головы были опущены, и в затылках чернели маленькие аккуратные дырочки.
Саня застыл.
Он смотрел на них, на их неподвижные спины, на их согнутые ноги, на их руки, сведённые верёвками.
Ветер шевелил волосы, и казалось, что они ещё живы.
— Саня, они спят? — спросила Таня, и голос её дрожал.
— Да, — ответил он, и голос его был чужим, далёким.
— Они спят. Пошли.
Он взял её за руку и потащил прочь, не давая ей смотреть. Он шёл, чувствуя, как внутри него что-то ломается. Ломается навсегда. Он знал, что эти люди никогда не проснутся. Что он никогда не сможет забыть их молчаливые ряды.
Они вышли из села, и Саня остановился на пригорке. Внизу, в долине, протекала река, и за ней виднелись крыши — это было Заречье.
Он смотрел на это село, на его белые домики, на зелёные сады, и впервые за всё время ему показалось, что они почти пришли. Что отец ждёт их там, за рекой.
Что всё будет хорошо.
Но потом он увидел дым.
Чёрный, густой, он поднимался из-за крыш, застилая небо. Горело Заречье.
Саня упал на колени. Он смотрел на этот дым, и внутри него что-то оборвалось. Он шёл так долго. Он так надеялся. И вот — снова огонь, снова смерть.
— Там папа, — прошептала Таня, глядя на дым. — Там папа, Саня!
Саня не мог ответить.
Он смотрел на чёрное небо и чувствовал, как живой уголёк в его груди начинает гаснуть. Он не знал, остались ли у него силы. Не знал, есть ли смысл идти дальше.
Но потом он вспомнил бабку Агафью
. Её слова: «Живой уголёк не гаснет. Он разгорается в беде».
Он встал. Сжал кулаки. Посмотрел на Таню.
— Идём, — сказал он.
— Папа ждёт. Мы дойдём.
Он взял её за руку и пошёл вниз, к реке, к дыму, к Заречью. И он не знал, что ждёт их впереди. Но он знал, что не остановится. Потому что он обещал. Потому что он мужчина. Потому что живой уголёк в нём всё ещё горел.
И он горел ярче, чем когда-либо.
Продолжение следует .
Глава 4