Глава 30
Олег опустил телефон и не сразу сказал, что услышал. В тихой гостиной и так стало ясно: что-то случилось. Игорь медленно поднял руку от недописанного имени на листе.
— Громов, — сказал Олег. — Час назад в больнице. Андрея больше нет. И постового, что сидел у двери, тоже. Чисто сработали. Кто-то очень не хотел, чтобы Андрей дожил до завтра.
Игорь не вскрикнул, не побледнел. Он положил ручку рядом с листом, ровно, и посмотрел на дочь.
— Тогда завтра не будет, — сказал он тихо. — Если они вошли в охраняемую палату и вышли, то и до меня дойдут раньше утра. Они почуяли, что я готов заговорить. Они не будут ждать, пока я заговорю.
Катя стояла у окна.
— Значит, действуем сегодня, — сказала она. — Не завтра у Громова. Сейчас.
— Сейчас, — сказал Игорь.
Он стал собранным и быстрым, и Олег впервые увидел в нём не отца у окна, а того Игоря, что пятнадцать лет строил порт и ломал тех, кто стоял на дороге. Игорь дописал имя на листе, не вслух, сложил лист вчетверо, потом ещё раз, сунул в простой почтовый конверт со стола, заклеил и протянул Олегу.
— Тут одно имя, — сказал он. — Того человека. Не вскрывай. Спрячь у себя. Если со мной к утру что-то случится, отвезёшь Громову и скажешь, что я велел дать этому ход. Один этот конверт его и держит. Понял?
— А компромат, — сказал Олег. — Где он. Если они возьмут вас, они будут спрашивать, где он находится. Лучше пусть и я знаю, на всякий случай.
— Нет, — сказал Игорь. — Компромат я заберу сам, ночью, он в одном месте, и доступ к нему только у меня, по-другому не выйдет. А где, ты знать не будешь. Это не потому что я тебе не доверяю, Олег. Это чтобы с тебя нечего было взять. И с неё. — Он кивнул на Катю. — Чем меньше вы знаете, тем меньше с вас спросят. Имя у тебя есть. Имени им хватит, чтобы бояться. Большего вам не нужно.
— А на столе у себя я оставлю такой же конверт, пустой, — добавил Игорь. — Возьмут меня раньше, чем найдут компромат, пусть найдут при мне или в квартире пустышку и решат, что имя осталось при мне, а не уехало с тобой. Лишняя минута их сомнений это лишняя минута форы тебе. Я эту ночь пятнадцать лет в голове прокручивал, с того дня, как тот человек сел у меня пить чай. Я знал, что однажды он доберется до меня. Я к этой ночи многое приготовил. Тебя в том числе.
Олег убрал конверт во внутренний карман, рядом с тем местом, где другие носят документы.
— Делаем так, — сказал Игорь. — Олег увозит Катю. Сейчас же, этой ночью, и подальше, не в город, не к родне, туда, где нас с ней не свяжут. Я звоню Дмитрию, он даёт людей и машину, и я еду за компроматом на них. К утру мы все трое у Громова, с документами и с именем, и тогда уже не они нас, а мы их. До утра нам надо просто дожить порознь. Так нас труднее взять всех сразу.
— Я не поеду, — сказала Катя.
Олег посмотрел на неё. Игорь повернулся к ней резко.
— Катя.
— Я не поеду прятаться, пока ты ездишь ночью один за этой своей бумагой, — сказала она. Голос у неё был ровный, но Олег слышал в нём то железо, что появилось в ней за последние два дня. — Я уже наездилась по углам, пока меня берегли. Хватит.
— Это не то, — сказал Игорь. — Сегодня это война, и на войне женщин и детей уводят с линии, не потому что они слабые, а потому что иначе ими бьют по тем, кто на линии. Если ты сегодня рядом со мной, ты не помощь мне. Ты моё слабое место. Они это знают. Тебя возьмут, и я отдам им всё за тебя в ту же минуту, и компромат, и порт, и тогда нам всем конец. Уехав, ты меня защищаешь. Понимаешь? Сегодня единственное, чем ты можешь мне помочь, это быть там, где тебя не достанут.
Катя молчала. Олег видел, как она это взвешивает, не как обиду, а как расчёт, и как расчёт выходит не в её пользу.
— Хорошо, — сказала она. — Но завтра, у Громова, я с вами. И в бумагах его, — она кивнула, будто человек, о ком речь, стоял в комнате, — я разбираюсь с этого дня сама. Это не обсуждается.
— Не обсуждается, — сказал Игорь.
Он подошёл к ней. Постоял. Обнять её он не решился, и она руки не подала, и между ними осталось то, что вчерашним вечером встало и за день не растаяло. Но Игорь поднял руку и поправил ей воротник пальто, как поправляют ребёнку, и Катя позволила.
— Я тебе всё рассказал, — сказал он тихо. — Впервые за пятнадцать лет мне легче. Что бы со мной ни случилось этой ночью, ты теперь знаешь всё, и тебя уже не обманут.
— Не говори так, будто прощаешься, — сказала Катя.
— Я не прощаюсь, — сказал Игорь. — Я страхуюсь. Иди.
Олег вывел её на лестницу. Игорь остался в дверях, с телефоном уже у уха, набирал Дмитрия. Последнее, что Олег видел, оборачиваясь, это Игорь в проёме, в домашней рубахе, с телефоном, и за его спиной тёмная гостиная, в которой на столе лежал заклеенный конверт-близнец того, что был у Олега в кармане, только пустой, для отвода глаз, если кто войдёт.
Во дворе лежал первый снег, тонкий, ещё мокрый, не закрывший асфальт, а лишь обозначивший его серым налётом. Машина Олега стояла у третьего подъезда. Он усадил Катю, обошёл, сел за руль. Правая рука слушалась плохо с вечера, к перемене погоды всегда хуже, и руль он держал левой, а правую положил снизу, для виду.
— Куда мы, — спросила Катя.
— За город, — сказал Олег. — Есть место. Дача знакомого, он в отъезде, там никто нас не свяжет ни с тобой, ни с отцом. Тихо, печка, телефон ловит. Пересидим до утра.
Он тронул машину и сразу, на выезде со двора, увидел их.
Тёмный внедорожник стоял через дорогу, носом к выезду, с заглушёнными огнями. Не тот, без переднего номера, что Олег знал по прежним дням. Другой, с номером, как и тот, что он засёк у конторы Свирина. У них этих машин было несколько, и стояли они теперь у дома Игоря открыто, не прячась. Прятаться им было уже незачем.
— Не оборачивайся, — сказал Олег ровно. — Смотри вперёд. У нас гость.
Катя не обернулась. Олег видел сбоку, как она сжала колени.
Он выехал со двора спокойно, не газуя, как человек, которому некуда спешить. Внедорожник выждал, пропустил между ними одну чужую машину и пошёл следом. Держался грамотно, через корпус, не лез в хвост вплотную. Профессионалы. Те же, что вошли в палату и вышли.
Олег вёл и думал быстро и холодно, как привык думать в другой жизни, до руки, до Владивостока, когда таких вот вечеров у него было больше, чем хотелось бы помнить. Гнать бесполезно, у них машина мощнее. Оторваться скоростью не выйдет. Значит, не скоростью.
Он повёл их в город. К центру, в путаницу улиц вокруг вокзала, где переулки, односторонние, проходные дворы и трамвай, который разрезает поток и встаёт стеной.
— Держись, — сказал он Кате. — Резко не будет. Будет нудно.
Оторваться от хорошего хвоста на скорости нельзя, этому Олега учили давно. Можно только заставить его на секунду потерять тебя из вида и за эту секунду перестать существовать. Секунду давали повороты, арки, трамваи и собственное спокойствие. Дёрнешься, погонишь, и они поймут, что ты их видишь, и тогда повиснут намертво и доведут до конца. А пока ты едешь нудно, по делам, не разгоняясь, они держат дистанцию и думают, что ведут спящего.
Он пошёл петлять. Не рвано, а так, будто едет по делам и сам себе под нос бормочет дорогу.
Он сбрасывал их по чуть-чуть. Лишний круг по площади, на котором внедорожник вынужден был либо идти за ним в открытую, либо отстать. Заезд под кирпич в переулок, куда тяжёлая машина сунулась с заминкой. Долгий красный, на котором Олег встал первым в ряду, а они застряли через две машины позади, отрезанные потоком. Каждый раз он отыгрывал секунды и не давал понять, что отыгрывает. Катя сидела рядом и молчала, и Олег был ей за это благодарен. Испуганный пассажир, который ахает и хватает за локоть, опаснее любого хвоста.
Свернул в один двор, насквозь, через арку, в которую внедорожник входил с трудом и терял секунды. Вышел на улицу с трамвайными путями. Дождался, по светофору рассчитав, того момента, когда трамвай уже тронулся от остановки, и проскочил перед ним впритирку, на жёлтый, переходящий в красный. Трамвай прошёл за кормой, длинный, медленный, и встал между ними и внедорожником стеной на добрых полминуты.
Полминуты Олегу хватило. Он ушёл в первый же поворот, потом во второй, в проходной двор, который знал, погасил фары во дворе и встал в темноте за мусорными баками, заглушив мотор. Они просидели так, не дыша, минуты три. Мимо, по улице, на которую выходил двор, медленно проехал внедорожник, потом вернулся, потом ушёл. Искал. Не нашёл.
Олег сидел в темноте за баками и молчал, и молчание его было спокойным, и Катя по этому спокойствию понимала, что опасность отступила, и сама затихала. Снег беззвучно ложился на лобовое стекло и таял. Олег считал про себя до двухсот, давая внедорожнику уйти подальше, считал так же, как считал когда-то в других укрытиях, в другой стране, где от верного счёта зависело больше, чем сегодня.
— Всё, — сказал Олег тихо. — Сорвались. Теперь тихо выходим с другой стороны и за город.
Катя выдохнула. Только теперь Олег заметил, что всю дорогу она не сказала ни слова и не вцепилась в ручку над дверью, как вцепляются те, кому страшно. Сидела ровно. Смотрела, запоминала.
— Где ты этому научился, — сказала она.
— В другой жизни, — сказал Олег. — До того, как стал у твоего отца прорабом.
Он вывел машину со двора с погашенными фарами, прокатился квартал накатом и зажёг свет только на проспекте, влившись в общий поток. До выезда из города они шли чисто. Хвоста не было.
За городом снег лёг плотнее, настоящий, и в свете фар летел в стекло косыми нитями. Дача стояла в дачном посёлке, пустом в это время года, среди тёмных участков. Олег открыл своим ключом, но прежде, чем впустить Катю, прошёл по тёмным комнатам сам, проверил каждое окно, заднюю дверь, погреб, глянул в окна на соседние участки и на дорогу. Привычка, от которой он не избавился и через годы. Потом провёл Катю внутрь, проверил окна ещё раз при ней, запер. Дом был стылый, нежилой, пахло холодным деревом и остывшей золой. Затопил печку. Поставил чайник. Делал руками простые вещи, чтобы у неё было на что смотреть, кроме своих мыслей.
Катя села у печки, не сняв пальто, протянула руки к разгорающемуся огню. Отсветы ходили по её лицу.
— Вы все сегодня говорите обо мне как о вещи, — сказала она. — Слабое место. Уводят с линии. Посторожи девочку. Я понимаю, что вы правы, оба. И всё равно это унизительно, Олег. Всю жизнь меня кто-нибудь сторожит.
— Я не сторожу, — сказал Олег. Сел напротив, на табурет. — Вещь сторожат, её не спрашивают. А я рядом с человеком, и человека я спрашиваю. Замёрзла? Чайник скоро дойдёт.
Катя посмотрела на него и в первый раз за вечер слабо усмехнулась.
— Дойдёт, — сказала она. — Тогда расскажи, пока он греется. Про ту, другую твою жизнь. Откуда ты умеете уходить от машин без номера и считать в темноте. Раз нам всё равно сидеть до утра.
— Нечего особо рассказывать, — сказал Олег. — Служил. Потом перестал служить. Потом рука. — Он шевельнул правой, что лежала на колене. — Потом твой отец взял прорабом настройку после нескольких лет, когда я работал в паре других мест.
— Папа как в воду глядел, тебя выбрав.
— Может быть, — сказал Олег.
Катя долго смотрела на огонь.
— Значит, он тебя берёг до поры до времени, — сказала она.
— Только меня он берёг, чтобы пустить в дело, — сказал Олег. — А тебя, чтобы не пустить. Разница есть.
Телефон зазвонил, когда чайник начал шуметь. Дмитрий.
Олег отошёл к окну, отвернулся от Кати.
— Ушли от хвоста, — сказал он тихо. — Мы на месте. Как Игорь.
В трубке Дмитрий помолчал секунду дольше, чем нужно, и по этой секунде Олег всё понял ещё до слов.
— Игорь до меня не доехал, — сказал Дмитрий. — Мы условились у заправки на Снеговой, оттуда я давал ему машину и двоих своих. Он выехал от себя на своей, один, сказал, тут пять минут. Не доехал. Телефон его сначала был в сети, потом замолчал. Я поднял своих, прошли весь маршрут. На повороте у гаражей его машина. Пустая. Дверь водителя открыта, ключи в замке, телефон на сиденье разбит. Крови нет. Следов борьбы немного, но есть. Его взяли, Олег. Между подъездом и заправкой. На этих пяти минутах.
— Я уже поднял своих и пустил по камерам, — сказал Дмитрий. — На том повороте у гаражей одна камера, дворовая, может, что и зацепила. Громову позвонил, он поднимает розыск, но тихо, без рапорта наверх. Потому что наверху у этих, сам понимаешь, могут быть и свои уши, и тогда мы своим же розыском им и доложим, где искать. Город не резиновый. Спрятать на ночь живого человека это не иголку в стог. Где-то его держат, и мы это место найдём. Вопрос, успеем ли раньше них.
Олег стоял у тёмного окна, за которым валил снег, и молчал. За спиной у него шумел чайник, и Катя, он слышал, поднялась со стула.
— А документы? — сказал Олег.
— При нём ничего не было, я уверен, — сказал Дмитрий. — Он за ними ещё не заехал, не успел. Значит, они там, где он их прятал, и где это, не знает ни одна живая душа, кроме него. Они взяли человека, а не документы. Теперь будут выбивать из него где компромат.
Чайник за спиной засвистел в голос. Катя сняла его с огня, и свист оборвался, и в наступившей тишине телефон Олега, тот, что он держал у уха, пиликнул второй линией.
Незнакомый номер.
— Дмитрий, перезвоню, — сказал Олег и переключился.
Он не успел сказать «слушаю».
— Олег, — произнёс в трубке спокойный мужской голос, ровный, без говора, тот самый, что звучал с чёрного телефона в кабинете Игоря. — Не буду спрашивать, как тебя найти, я тебя уже нашёл, просто пока не трогаю. Игорь Сергеевич у нас. Жив, цел, разговорчив будет к утру, люди у меня терпеливые. Мне от вас нужны две вещи. Документ, который он пятнадцать лет от меня прятал. И чтобы конверт, который он сунул тебе в карман перед тем, как мы его забрали, остался у тебя в кармане. Запечатанным. Понимаешь, к чему я. Вскроешь конверт, отдашь его кому не надо, и Игорь Сергеевич повторит судьбу одного своего давнего друга. В ту же ночь. Так что сядь, не дёргайся, посторожи девочку и жди, когда я позвоню с условиями. Спокойной ночи.
Голос пропал. Гудков не было.
Олег медленно опустил телефон. Конверт лежал у него на груди, лёгкий, бумажный, единственное, чем он мог ударить, и единственное, что теперь нельзя было пускать в ход. Катя стояла посреди тёмной дачи, с чайником в руке, и смотрела на него, уже зная по его лицу, что отца у них больше нет рядом и что вытащить его теперь можно только тем, чего трогать нельзя.
Он положил телефон на подоконник экраном вниз.
— Они взяли отца, — сказала Катя.
— Взяли. Живого, — сказал Олег. — Им нужны его документы, а где они, знает он один. Пока не скажет, он им нужен живым. В этом одном нам сегодня повезло.
— А когда скажет.
Олег не ответил. Ответ они оба знали, и проговаривать его в выстывающей даче было незачем.
Катя поставила чайник на стол. Подошла к окну, встала рядом с Олегом, близко, плечом к плечу, и тоже стала смотреть в темноту, где валил снег и где-то в этой ночи держали её отца.
— Давай по порядку, — сказала она, и Олег услышал, что голос у неё снова твердый, решительный. — У них отец. У нас имя в вашем кармане, которое нельзя вскрыть. У нас Дмитрий, у нас Громов, и у нас ночь. Они думают, что ты будешь сидеть и сторожить меня до их звонка. Не будешь. Поедем искать, где они его держат, и как достать его раньше, чем из него достанут, где спрятаны эти чертовы документы. Времени у нас до утра. Сколько успеем.
Олег посмотрел на неё. За два дня из неё ушло всё, что можно было сломать, и осталось то, что не ломается.
— Успеем, — сказал он. — Звоню Дмитрию.
Следующая глава: