Тапок уехал под кровать, когда Татьяна стягивала пододеяльник и дернула простыню слишком резко. Она опустилась на колени, отодвинула покрывало и полезла рукой в пыльную темноту, где обычно находились носок без пары, крышка от крема или старая бусина. Пальцы сначала нащупали тапок, потом что-то гладкое, тугое, ребристое.
Она вытащила руку и посмотрела.
На ладони лежала прозрачная резинка-пружинка, закрученная, как телефонный шнур. Не новая, но и не затасканная. На такой иногда оставались светлые волоски, если носила блондинка. У Татьяны волосы были темные, густые, и она такими штуками никогда не пользовалась. У нее лежали две черные заколки на стиральной машине и один маленький краб в сумке. Кира в школе когда-то таскала тканевые резинки, потом вообще стала ходить с коротким каре.
Татьяна посидела на полу еще секунду, держа эту вещь двумя пальцами. Потом достала телефон, сфотографировала резинку на фоне своего колена и отправила дочери.
«Не твоя? Была под моей кроватью»
Ответ пришел почти сразу, будто Кира держала телефон в руке.
«Не моя.»
Татьяна не успела набрать, как дочь сама позвонила.
– Мам?
– Да.
– Ты дома?
– Дома.
– А папа где?
– На работе.
На том конце стало тихо, только кто-то что-то крикнул в коридоре, видно, перемена или кто-то из девчонок бегал по общежитию.
– Мам, ты только не начинай сразу, - сказала Кира шепотом. - Может, кто-то приходил... тетя Оля, например.
– Тетя Оля с короткими волосами.
– Ну да.
– И под нашей кроватью ей зачем резинку терять?
Кира вздохнула.
– Я не знаю.
– Вот и я не знаю, что подумать, Кира...
Татьяна встала, взяла пакет для мусора и еще минут десять убиралась в спальне с таким усердием, как будто из-под кровати сейчас полезут ответы. Вынула вторые тапки, коробку от утюга, два старых журнала, засохшую детскую наклейку. Резинку положила на комод, рядом с кремом для рук и часами. От этого она стала еще заметнее. Маленькая, прозрачная, чужая, как молчаливое хамство.
К вечеру Таня сварила борщ, пожарила котлеты, протерла стол, разобрала пакет из магазина. Все как обычно. Только несколько раз за этот день она ловила себя на том, что идет в спальню будто не к себе. Заглянет на комод, увидит резинку и опять отвернется. Один раз даже взяла ее и понюхала, сразу разозлилась на себя и бросила обратно. Еще не хватало.
Олег пришел в начале восьмого, злой и голодный. В прихожей грохнул ботинками, крикнул с порога:
– Ты где?
– На кухне.
Он вошел, стянул куртку, полез сразу в холодильник.
– Есть что?
– Борщ.
– Разогрей, а? Я с утра на одном кофе.
Татьяна не ответила. Достала кастрюлю, поставила на плиту. Олег мыл руки у мойки и рассказывал что-то про какого-то Санька, который опять сдал объект не так и теперь все стоят на ушах. Голос у него был обычный. Усталый, раздраженный, живой, не голос человека, у которого под кроватью в спальне валяются чужие резинки.
Она выключила огонь, поставила перед ним тарелку и только потом сказала:
– Олег, это чье?
Он поднял глаза. Она держала резинку двумя пальцами.
Секунду он просто смотрел. Не долго. Но ей хватило. Потом взял ложку и сказал:
– Твое, наверное.
– Мое?
– А чье еще.
Татьяна села напротив.
– Я такими не пользуюсь.
– Да откуда я знаю, чем ты там пользуешься.
Вот тут ее и кольнуло по-настоящему. Не слова даже, а его тон. Не удивление, не смех, не вопрос откуда это вообще взялось, а сразу раздражение, как на придирку.
– Олег, я не ношу такие резинки.
– Тань, ну я рад за тебя. Мне теперь экспертизу провести?
Он хлебнул борщ, обжегся, выругался и отодвинул тарелку.
– Я серьезно.
– И я серьезно. Нашла мусор под кроватью и устроила допрос.
– Это не мусор.
– Да? Государственная важность?
Татьяна положила резинку на стол между ними.
– Кира тоже сказала, что не ее.
– Отлично. Целый следственный комитет собрала?
– Я просто спросила у дочери!
– Конечно. Сама не можешь выкинуть, надо ребенка впутать.
Он уже начал заводиться. Это было видно по шее, когда Олег злился, у него сразу проступали красные пятна под ушами, будто кто-то изнутри наливал краску.
– Я тебя нормально спрашиваю, - сказала Татьяна. - Чья это вещь?
– А я тебе нормально отвечаю: понятия не имею. Может, твоя. Может, Кирина старая. Может, с магазина в пакете прилипла. Что ты от меня хочешь?
– Правду.
Он откинулся на спинку стула и коротко усмехнулся.
– А, вот куда мы приехали.
– Куда?
– К правде. Из-за резинки.
Он сказал это так, будто она в самом деле сошла с ума на пустом месте. Татьяна почувствовала, как у нее начинает гореть лицо. Но сдержалась.
– Я еще раз говорю. Я такими не пользуюсь.
– Тань, ты совсем уже? Мне после работы еще это слушать?
– А мне после уборки это находить.
– Да нашла ты фигню какую-то. Выброси и живи дальше.
Он снова взял ложку, как будто разговор закрыт. Как будто ей подсунули не чужую вещь под супружеской кроватью, а чек из магазина.
Татьяна молча встала, взяла резинку и ушла в спальню. Положила ее в верхний ящик тумбочки. Просто если сейчас выбросить, будет хуже. Как будто сама замела следы и улики.
Ночью она долго лежала с открытыми глазами. Олег похрапывал рядом, потом перевернулся, стянул на себя одеяло и забормотал что-то сквозь сон. Татьяна смотрела в темноту и вспоминала последние месяцы. Два раза она ездила к матери в область на выходные. Один раз на юбилей тетки. Один раз, когда мать слегла со спиной и просила побыть. Олег оставался дома один, бодро говорил по телефону:
– Езжай, чего ты. Отдохнешь хоть от нас.
Когда Татьяна возвращалась, дома все было вроде бы как обычно. Но один раз в ванной пахло сладковатыми духами, которых у нее не было. Она тогда подумала на новый освежитель. Второй раз на кухне чашки стояли не там, где она обычно ставила после сушки. Еще раз в спальне покрывало лежало как-то криво, но мало ли. Мужик один дома, не гостиничный администратор.
Лежа рядом с его теплой спиной, она почему-то вспомнила все это сразу.
***
Утром Татьяна встала разбитая. Поставила чайник, отрезала хлеб, машинально открыла ящик с резинкой и тут же захлопнула. Олег вышел на кухню в трусах и майке, чесал живот, зевал.
– Ты чего как на похоронах?
– Нормально.
– Опять мигрень?
– Нет.
Она дала ему кофе без сахара. Он пил, смотрел новости в телефоне и будто ждал, что вчерашняя тема умерла. Но Татьяна не могла так.
– Ты кого сюда водил? - спросила она.
Он не сразу поднял голову.
– Чего?
– Я спросила: ты кого сюда водил?
Олег поставил кружку на стол так резко, что кофе выплеснулся на блюдце.
– Да пошла ты.
– Ответь.
– Совсем охренела?
– Это ты охренел.
– У тебя с утра уже крыша поехала, что ли?
Татьяна стояла у стола, держась за спинку стула. Ей бы сейчас замолчать, дать ему уйти, самой остыть. Но после этого пошла ты у нее внутри как будто что-то сдвинулось.
– Чужая резинка под нашей кроватью сама сюда не пришла.
– Да какая она чужая! Ты вообще себя слышишь?
– Я слышу, как ты орешь вместо ответа!
– Потому что ты бред несешь!
– Тогда объясни мне!!!
Олег встал. Он был выше нее на голову и в злости всегда делался еще крупнее. Не от роста даже, а от того, как заходил вперед всем телом.
– Тебе заняться нечем? - сказал он. - С жиру бесишься? В сорок лет уже лишь бы скандал устроить?
– Не смей.
– Что не смей? Мне уже и голос повысить нельзя в собственном доме?
– Не смей делать из меня дуру!
Он подошел почти вплотную.
– Да ты и сама прекрасно справляешься.
Татьяна отступила на шаг, не из страха даже, а чтобы не влепить ему кружкой по лбу. Руки тряслись. Это злило еще сильнее.
– Я тебя по-человечески спросила.
– А я тебе по-человечески говорю: лечиться тебе надо. Нашла под кроватью какую-то хрень и раздула на ровном месте! Уму не постижимо!
– Ты не оправдываешься. Ты просто орешь, потому что тебя поймали.
– Кто поймал? Ты? На чем?
– На вранье.
Олег захохотал коротко, зло.
– Слушай, давай ты сначала с головой своей разберешься, а потом людей обвинять будешь, а?
Он ушел в ванную, хлопнул дверью. Через минуту оттуда полилась вода. Татьяна осталась на кухне одна, с мокрым блюдцем в руке. Она вытерла стол, потом еще раз вытерла, хотя там уже давно было сухо.
Днем Кира снова позвонила сама.
– Ну что, мам?
– Орал.
– Мам...
– Да ничего. Все как обычно. Я дурочка, он святой.
Кира помолчала.
– Я приеду вечером.
– Не надо.
– Надо.
Татьяна хотела сказать, что нечего тебе тут слушать этот цирк, сиди спокойно в своем колледже, учись. Но не сказала. Может, потому что самой стало слишком страшно оставаться в этой квартире одной с тем, что уже выползло наружу.
***
Вечером Олег вернулся позже обычного и с порога уже был на взводе. То ли ждал продолжения, то ли накрутил себя по дороге.
– Ну что, все? Или ты еще свидетелей набрала? - бросил он, не снимая куртки.
– Я никого не набирала.
– А Кира мне зачем днем написала?
– Потому что она не слепая и не глухая, наверное.
– А, то есть теперь и дочь в курсе, что у матери истерика?
Татьяна поставила на стол тарелки.
– Не называй это истерикой.
– А как? Маразм ранний?
– Не смей приписывать мне болезнь, чтобы прикрыть свою грязь.
– Какую грязь? - заорал он вдруг так, что у нее звенело в ушах. - Ты чего несешь вообще? Кого я, по-твоему, сюда водил? В проходной двор дом превратил?
– Не знаю кого. Ты мне скажи.
– Да никого!
– Тогда откуда резинка?
– Да засунь ты себе эту резинку...
Он выругался так грязно, что Татьяна даже не сразу нашлась с ответом. За все годы он ругался, конечно. Но вот так, в лицо, на кухне, из-за того, что она держится за очевидное, - такого давно не было. Если вообще было.
– Кричи громче, - сказала она. - Может, соседи еще не все расслышали.
– И расслышат. Мне не стыдно. Это ты тут цирк из мусора устроила!
– Это не мусор. Это след.
Он шагнул к ней, и она тоже уже не выдержала.
– Ты кого сюда таскал на нашу кровать? Наверное, пока я к матери ездила? Пока я там полы мыла и лекарства ей таскала?
– Да пошла ты со своей матерью! - рявкнул он. - Хочешь к ней - катись. Насовсем. А меня своими выдуманными бабами не доставай.
Он стоял так близко, что от него пахло табаком и улицей. Татьяна толкнула его в грудь. Не сильно, но от злости.
– Отойди от меня.
– А то что?
– Олег, отойди.
Он усмехнулся. Гадко, почти весело. Вот тут Татьяне стало по-настоящему дурно. Не от резинки. От этого лица. Будто ему важнее задавить ее сейчас, чем выбраться из вранья.
Телефон завибрировал на подоконнике. Видеозвонок от Киры. Татьяна схватила его раньше, чем Олег успел что-то сказать, но дочь уже все услышала. На экране было ее бледное лицо, сзади белая стенка общежития и чья-то куртка на гвозде.
– Мам, что у вас там?
– Ничего, - сказала Татьяна и сама услышала, как нелепо это прозвучало.
Олег подошел ближе и громко сказал в телефон:
– Смотри, до чего мать дошла. Семью из-за помойки разваливает.
Кира дернулась.
– Пап, перестань.
– Нет, ты послушай. Нашла под кроватью какую-то ерунду и давай концерты закатывать. Работать людям не дает, жить не дает.
– Пап, мама такими резинками правда не пользуется.
Эта фраза повисла в кухне тяжелее всего. Не крик. Не мат. Просто тихое, неловкое, детское почти замечание. Даже дочь это знала. Даже дочь.
Олег повернулся к телефону так резко, будто ему пощечину дали.
– Ты тоже начинаешь? Вы сговорились что ли?
– Я не начинаю. Я просто сказала.
– Конечно. Бабский клуб открылся. Одной скучно, вторую подтянула.
Кира уже почти плакала, хотя старалась не показывать.
– Пап, не ори, а?
– А как с вами разговаривать? Вы мне тут обе мозги выносите из-за хлама под кроватью. Я в этом доме как на пороховой бочке.
Татьяна смотрела на него и чувствовала только одно: отвращение. Не обиду, не ревность. Отвращение к тому, как легко он повернул даже дочь лицом в это дерьмо и пытается заставить ее выбирать сторону.
– Выключи телефон, - сказал он Татьяне.
– Сам выключи.
– Я сказал, выключи.
– Не командуй тут.
Таня положила телефон на подставку и пошла в спальню. Олег за ней. Он еще что-то орал из коридора про ненормальных баб, про то, что ему надоело жить в дурдоме, про то, что он один тут работает, а остальные только подозревают. Татьяна открыла шкаф и начала швырять на кровать его футболки, трусы, джинсы.
– Назови ее имя, - сказала она.
– Ты совсем ...?
– Назови имя.
– Да нет никакого имени!
– Когда она здесь была?
Он влетел в спальню и схватил с кровати свитер.
– Прекрати это.
– Ты ее сюда на нашу постель водил?
– Не спал я с ней на кровати вашей драгоценной!
Они оба замолчали.
Татьяна даже не сразу вдохнула. Только смотрела на него.
– Значит, была, - сказала она очень тихо.
– Я не это...
– Значит, водил.
– Ты специально...
– Значит, еще и врал мне в глаза.
Олег дернул головой, будто хотел вырвать сказанное обратно.
– Да не было ничего такого.
– Не было?
– Не так, как ты думаешь.
Татьяна засмеялась. Голос вышел чужой, хриплый.
– А как? Давай, расскажи. Она просто постояла возле шкафа и потеряла резинку?
– Приходила, - выплюнул он. - Один раз. Все.
Кира что-то кричала из телефона с кухни, но слов уже не было слышно.
– Один раз?
– Да.
– В нашу спальню?
– Ну зашла и что?
– И что? - Татьяна уже кричала в голос. - И что? Ты привел бабу в наш дом, в нашу спальню, а потом еще день мне доказывал, что я больная?
– Не бабу, а...
– А кого? Святую воду?
– Ты себя слышишь вообще?
Татьяна схватила с тумбочки его зарядку и швырнула на пол.
– Лучше бы ты сразу признался, чем вот так с пеной у рта втоптал меня в пол!
– Да ничего я тебя не втоптал.
– Ты дочери в лицо врешь, что я семью разваливаю из-за помойки!
– А что, не так?
– Не так? Ты мне изменил как минимум два раза. Когда привел ее сюда. И когда потом сделал вид, что я сошла с ума!
Олег молчал секунду, потом зло, через зубы, сказал:
– Да не спал я с ней здесь.
– А где? В прихожей? На кухне?
– Да какая тебе разница!
– Огромная!
Он сел на край кровати, зажал лицо ладонями и уже не орал, а рычал в них:
– Господи, как же вы задолбали.
Татьяна уставилась на него. Не на любовницу, не на резинку, не на эту кровать. На него, сидящего в их спальне посреди своих шмоток, как будто это его тут довели.
– Сколько раз? - спросила она.
– Я сказал, один.
– Врешь.
– Два. Какая разница.
– Два?
– Ну два. Может. Не помню я.
Не помню. Вот это не помню ударило сильнее признания. Значит, было столько, что уже не различает. Или врет дальше. Что одно и то же.
***
Кира вошла в квартиру через сорок минут. Татьяна даже не слышала домофона. Дочь сама открыла своим ключом, влетела бледная, с рюкзаком на одном плече. Видно, сорвалась раньше, чем собиралась. Она остановилась в коридоре, услышала голос отца из спальни и замерла.
– Кир, иди ко мне, - сказала Татьяна из кухни.
Дочь подошла и сразу прижалась к ней боком, как маленькая. Хотя была уже почти взрослая, с наращенными ресницами и большой взрослой сумкой.
– Мам...
– Ничего.
– Он что, правда...
Татьяна не ответила. Не могла при дочери выговорить все это обычными словами. Как будто если сказать вслух, будет еще грязнее.
Олег вышел из спальни, увидел Киру и будто тоже на секунду сдулся.
– Ты чего приехала? - спросил он.
– А ты как думаешь, пап?
Он помолчал, потом снова начал злиться. Это у него было быстрее раскаяния.
– Отлично. Теперь еще и она тут.
– Пап, хватит, - сказала Кира тихо.
– Что хватит? Мать тебе уже напела?
– Мне не надо петь. Я все слышала.
– И что ты слышала?
– Как ты на нее орешь.
Он махнул рукой.
– Конечно. Орать нельзя. А устраивать из дома дурдом можно.
Кира вдруг подняла на него глаза. Не заплаканные уже. Холодные.
– Пап, ты зачем ее выставлял сумасшедшей? Если она была, зачем ты врал?
Олег открыл рот, но сразу не нашелся.
Татьяна в эту секунду посмотрела на дочь и увидела самое мерзкое из всего, что случилось за эти два дня. Не свою обиду, не измену, а девчонку, которой в семнадцать лет приходится задавать отцу такие вопросы.
– Кир, иди в комнату, - сказала она.
– Нет.
– Иди, пожалуйста.
Дочь постояла еще секунду и ушла, закрыв за собой дверь тихо, почти аккуратно. Как будто боялась сделать хуже.
Татьяна вернулась в спальню. Подошла к кровати, сорвала подушки, потом резко стащила простыню. Пододеяльник упал на пол, скомкавшись. Олег стоял у шкафа и смотрел.
– Ты чего делаешь?
– Снимаю.
– Зачем?
– Потому что я больше здесь с тобой не лягу.
Он фыркнул.
– Истеричка.
– Да хоть кто.
Она стащила наволочки, комом бросила все белье на пол. Матрас остался голый, с темным пятном от старого пролитого чая у края, которое она всегда закрывала покрывалом.
Олег еще что-то говорил ей в спину. Про ненормальных баб. Про то, что она сама все разрушила. Про то, что из ерунды сделали конец света. Татьяна уже не слушала. Открыла шкаф в детской, достала старое байковое одеяло, которое держали для гостей, и понесла на кухню.
Кира сидела за столом, обхватив кружку двумя руками, хотя чай давно остыл.
– Мам, ты куда?
– Здесь лягу.
Кира кивнула. Губы у нее дрожали.
Татьяна расстелила одеяло на диване, потом вернулась в спальню за своей подушкой. Проходя мимо Олега, не посмотрела на него. Он стоял посреди комнаты с какой-то ее кофтой в руках, как человек, который сам не понял, в какой момент дело зашло так далеко.
На кухне Татьяна закрыла дверь не до конца. Оставила щель, чтобы слышать дочь. Потом подошла к столу, взяла ту самую резинку из ящика фартука, куда успела переложить ее вечером, и бросила в мусорное ведро.
Кира посмотрела на нее вопросительно.
– Зачем?
– Теперь уже все понятно, - сказала Татьяна.
И только после этого выключила на кухне свет.