Телефон завибрировал, когда Вика стояла у плиты и деревянной лопаткой переворачивала оладьи. Масло шипело, на подоконнике темнела кружка с уже остывшим чаем, в раковине лежала тарелка с размокшей ложкой. Обычный вечер среды, ничем не опасный. Она глянула на экран просто машинально и сразу обожгла палец.
Рома.
Не звонил, не писал уже месяцев восемь. Последний раз поздравил сухо с днем рождения, она ответила спасибо, и на этом все. Даже номер его она давно не удаляла только потому, что на такие мелкие чистки в жизни обычно не хватает отдельного часа.
Сообщение было короткое.
«Привет. Нам надо срочно встретиться. Это очень важно. Почти вопрос жизни и sмерти, Вик.»
Вика выключила газ не с первого раза. Лопатка осталась в сковороде, один оладушек начал темнеть с края. Она перечитала еще раз.
Почти вопрос жизни и sмерти.
В голове сразу полезло все самое неприятное и быстрое. Мать у него давно мучилась со спиной. Отец после инфаркта. Сам Роман любил ездить ночами как попало, без сна, с сигаретой в зубах, думая, что он бессмертный. Да что угодно могло случиться. И именно потому, что у него было достаточно дурной привычки попадать в неприятности, фраза звучала правдоподобно.
Она вытерла палец о полотенце и ответила не сразу.
«Что случилось?»
Ответ пришел почти моментально, будто он сидел с телефоном в руке и ждал.
«Лучше лично. Можешь выйти на полчаса? Я у твоего дома через сорок минут буду.»
Вот тут ее уже кольнуло. Если вопрос жизни и sмерти, почему не написать прямо? Но старый автоматизм сработал раньше раздражения. Вика смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тревога, та самая, из прошлой жизни: сначала случается что-то у него, потом ты не знаешь подробностей, потом все равно идешь.
Она написала:
«Только ненадолго.»
Потом выключила плиту окончательно, перевернула оладьи, которые уже почти подгорели, и сама себе сказала вслух в пустой кухне:
– Господи, только бы не дурь какая-нибудь.
Съела один прямо стоя, не чувствуя вкуса. Потом пошла в ванную умыться. Не красилась, не переодевалась специально. Только сменила домашние штаны на джинсы и накинула куртку. И все равно по дороге к лифту поймала себя на том, что поправляет волосы перед зеркалом в прихожей. От этого стало почти противно.
На улице моросил мелкий дождь, от асфальта тянуло сыростью и бензином. Он ждал не у подъезда, а чуть дальше, у машины, припаркованной под каштаном. Не своей старой машине, которую она помнила до последнего скрипа, а какой-то другой, темной, чистой. Это почему-то сразу не понравилось. Человек с бедой не стоит, прислонившись к капоту, и не смотрит в телефон так спокойно.
Роман увидел ее, выпрямился, поднял руку.
– Привет.
– Что случилось?
Она не ответила на приветствие. Даже ближе не подошла, остановилась на расстоянии вытянутой руки. От него пахло холодом, жвачкой и дорогим мужским парфюмом, каким он раньше никогда не пользовался. Щетина ровная, куртка хорошая, кроссовки чистые. Не убитый горем человек. Просто собранный, чуть напряженный.
– Давай сядем куда-нибудь? - спросил он. - Здесь не хочется.
– Нет. Говори так.
Он дернул щекой, будто рассчитывал на другой заход, но быстро подстроился.
– Ладно. Только не на улице, ну серьезно. Тут кофейня за углом.
Вика посмотрела на него внимательнее. Живой, целый, не разбитый. Напряженный, да. Но не так, как человек, у которого настоящая беда. Скорее как тот, кто собрался на неприятный разговор и заранее репетировал интонацию.
***
В кофейне было почти пусто. У окна сидел парень с ноутбуком, у стойки девушка в белой шапке ждала латте. За стеклом тянулись мокрые огни машин, из динамика шептал какой-то англоязычный джаз. Роман выбрал столик в углу, спросил:
– Тебе что-нибудь взять?
– Ничего. Говори.
Он сел напротив, положил телефон экраном вниз, сцепил руки. Именно это и было ужасно знакомо. Так он делал раньше, когда собирался просить что-то неудобное и хотел выглядеть серьезным.
– Слушай, я сразу скажу, чтобы без долгих заходов, начал он. - У меня сейчас реально есть шанс. Тема рабочая, нормальная, с людьми, которых я знаю. Надо быстро зайти. Там все просчитано, правда. Но самому мне банк сейчас не дает кредит.
Вика смотрела на него и уже чувствовала, как внутри начинает холодеть не от беды, а от подвоха.
– И?
Он чуть наклонился к ней, понизил голос, будто они обсуждали что-то почти интимное.
– У тебя же хорошая кредитная история. Оформи кредит на себя, а я буду платить. Все до копейки. Даже больше верну, если хочешь. Это реально шанс, Вик. Я бы не пришел, если бы не край.
Сначала она не ответила не потому, что обдумывала. Просто не сразу поняла, что он сказал. Слова были слишком обычные, сказаны почти деловито, а смысл влезал медленно, как ледяная вода в ботинок.
– Что? - спросила она.
– Кредит. На тебя. Я все закрою сам, просто мне сейчас из-за старой просрочки не одобряют. А у тебя история чистая. Это вопрос буквально пары месяцев, потом я погашу весь долг досрочно.
Она смотрела на него и слышала одновременно кофемашину, ложку в чужой чашке и собственное сердце. Его лицо было почти спокойным. Не наглым в лоб. Хуже. Уверенным, что он сейчас сможет объяснить, убедить, продавить.
– Ты выдернул меня из дома под «вопрос жизни и sмерти», чтобы попросить оформить на меня кредит??
Он поморщился.
– Ну не цепляйся к словам. Я правда в тяжелом положении. Для меня это сейчас почти оно и есть.
– Жизнь и sмерть это, оказывается, мои документы и твоя просрочка?
Он шумно выдохнул, будто она уже начала все портить.
– Я знал, что ты сразу вот так. Поэтому и не хотел по переписке. Ты же если заведешься, тебя не остановить! Ничего не поменялось.
Вика чуть откинулась на спинку стула. Вот оно. Еще ничего не произошло, а он уже говорил так, будто она трудная, избыточная, эмоциональная, а он просто пришел с деловым предложением.
– Надо спокойно. Без яда, - продолжил Роман. - Я тебе объясняю, что это шанс и мне нужна помощь. Всего лишь помощь. Не подарок же. Я не деньги прошу просто так.
Всего лишь помощь.
Вика смотрела на его руки. Коротко стриженные ногти, большой палец трет указательный. Он нервничал по-настоящему, но не из-за того, что ему стыдно. Из-за того, что план может сорваться.
– Почему я? - спросила она.
Он даже удивился.
– Я ж сказал. У тебя история нормальная. Ты надежная.
Вот оно. Не потому что скучал. Не потому что беда. Надежная. Он пришел не к человеку, а к качеству, которое когда-то уже безотказно на нем работало.
– А друзья? Родня? Твоя новая девушка? - спросила Вика.
– При чем тут это. Родне не объяснишь. Друзья сами в кредитах, да и не каждому такое доверишь. Ты ж не чужая.
Ты ж не чужая.
У Вики внутри дернулось так, будто он специально нашел в ней старую дверцу и теперь проверяет, откроется ли. Не чужая. Именно этой фразой он когда-то прикрывал все самое мерзкое. Не чужая, значит, поймешь, потерпишь, подождешь, заплатишь сейчас, потом разберемся.
– Ром, а сколько? - спросила она неожиданно для самой себя.
– Миллион двести.
Она вскинула глаза.
– Сколько?
– Ну там можно чуть меньше, если напрячься, но смысл теряется. Миллион двести, может, миллион сто. Я все расписал.
Он уже полез в телефон, будто собирался показать расчеты, таблицы, схемы. И от этого стало окончательно жутко. Он пришел подготовленный. Не наудачу. Он реально просчитал, сколько ее жизни можно еще раз на себя повесить.
– Ты с ума сошел, – сказала Вика.
– Да почему сразу. Для тебя это просто формальность. Платить буду я.
Просто формальность.
Именно так когда-то назывались все вещи, после которых расплачивалась она. Снять с карты на бензин - формальность. Оплатить билеты сейчас, пока скидка - формальность. Перекрыть коммуналку до понедельника - формальность. Потом почему-то ничего не возвращалось вовремя, а если она начинала напоминать, он смотрел усталым и обиженным взглядом, как будто речь про мелочность, а не про ее деньги. Так было всегда в их совместной жизни.
– Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь? - спросила Вика.
– Понимаю. Нормальный взрослый вариант. У людей и не такое бывает.
– У каких людей?
– У тех, кто друг другу помогает.
И снова этот тон, почти теплый, почти укоризненный. Как будто не он вытащил ее на ложную тревогу, а она подводит.
– Ты всегда умела смотреть дальше эмоций, - сказал он мягче. - И всегда была единственным человеком, который в меня верил. Я бы не пришел, если бы не край, Вик.
И в этот момент Вика увидела не кофейню, а тот старый январь, когда у него «был край», потому что не хватало на аренду гаража под какую-то мастерскую мечты. Она тогда сняла со своей кредитки пятьдесят тысяч, хотя собиралась менять стиральную машину. Потом мастерская не взлетела, деньги не вернулись, а машинка сломалась окончательно, и она стирала детским порошком руками свои белые блузки, потому что утром в них надо идти на работу.
Потом поездка в Питер. Он уговаривал: «ты что, мы сто лет никуда не ездили, я потом все верну, ну не будь бухгалтером». Билеты покупала она. Отель тоже. На второй день он ушел вечером встретиться с «пацанами по теме» и вернулся под утро, пахнущий виски и улицей. Утром лежал лицом в подушку и говорил, что она опять делает из ерунды скандал.
– Мне надо подумать, - сказала Вика вдруг.
Сказала и в ту же секунду почувствовала к себе отвращение. Не потому что действительно собиралась думать. А потому что опять, как раньше, первым делом захотелось не спорить, не обострять, не слышать этот давящий уверенный тон еще десять минут. Сказать хоть что-то, что позволит встать и уйти.
Роман сразу расслабился. Совсем чуть-чуть, но Вика заметила. Плечи опустились, взгляд смягчился.
– Конечно. Подумай. Только недолго. Мне надо быстро, буквально завтра-послезавтра. Но ты прикинь спокойно, ладно? Это не риск, правда. Я тебя не подведу.
Она даже не засмеялась. Хотя именно на этом я не подведу когда-то и держалась их совместная жизнь, пока не выяснилось, что подвести он умеет почти во всем.
– Мне пора, – сказала Вика и встала.
Он тоже поднялся.
– Я провожу.
– Не надо.
На улице дождь уже почти закончился, но от крыш капало. Роман все равно шел рядом, хотя она не просила. У машины остановился.
– Вика.
– Что.
– Я правда не к кому-то левому пришел. Я к тебе, потому что знаю: ты умная. И не истеришь, как некоторые. С тобой можно по-взрослому.
Вот это «не истеришь» добило окончательно. Все на месте. И лесть, и нажим, и презрение к другим женщинам на сдачу, чтобы ей захотелось быть особенной.
Она посмотрела на него в упор.
– Иди домой, Рома.
Он кивнул, будто они расстались почти по-хорошему.
***
По дороге к подъезду ее начало трясти. Руки стали холодные, а сердце колотилось так, будто она бежала. В лифте она смотрела на свое отражение в металлической стенке и думала только об одном: я сказала «подумаю». Не «пошел вон». Не «ты с ума сошел». Подумаю!
Дома пахло оладьями и немного гарью. На сковороде так и остался один недожаренный, перекошенный, который она бросила перед выходом. Вика скинула куртку на стул, не разуваясь прошла на кухню и вдруг с такой злостью смахнула этот оладушек в ведро, будто он был в чем-то виноват.
Потом оперлась ладонями о стол и закрыла глаза.
Опять полезли все те прошлые воспоминания, как он клялся, что отдаст ей за поездки, когда раскрутится. Как раскрутка каждый раз сдвигалась на месяц, на сезон, на после Нового года. Как она покупала продукты, пока он «входил в проект». Как он пропадал ночами, а потом приходил с запахом алкоголя и говорил: ну не начинай, я и так на нервах. Как она сама же потом варила ему утром кофе и старалась говорить потише, потому что человеку тяжело, у него голова болит...
Она вспомнила, как занимала у Леры деньги на лекарства маме, потому что свои ушли на его «временную яму». Вспомнила его любимую виноватую улыбку, с которой он открывал дверь в четыре утра: «ты только не смотри так, я знаю, что я козел». И ведь на этой улыбке она держалась еще полгода, как дура, потому что раз человек сам говорит, что козел, значит, хоть понимает. Не понимал. Просто умел правильно назвать себя раньше, чем это сделают другие.
Вика схватила телефон и набрала Леру.
Та ответила сразу:
– Что случилось? Ты чего так дышишь?
– Представляешь, Рома мне написал, что вопрос жизни и sмерти, выдернул как на беду какую-то, а сам хочет, чтобы я на себя кредит оформила!
Последние слова она уже почти выкрикнула. Не громко, но зло и срывающе.
Лера помолчала секунду. Потом сказала очень спокойно:
– Ты вообще зачем с ним встречаться пошла?
– Потому что он написал так. Я думала, может, мать, отец, авария, не знаю.
– А оказалось, как всегда, его очередная жопа, в которую надо впрячь тебя.
Вика опустилась на табурет.
– Я даже не сразу ничего не сказала. Представляешь? Сидела, как дура.
– Что именно сказала?
Вика прикрыла глаза.
– Что подумаю.
На том конце стало тихо. Потом Лера выдохнула в трубку так, как выдыхают люди, чтобы не выругаться сразу.
– Ты издеваешься?
– Я знаю.
– Нет, правда. Ты что, забыла, как потом себя по кускам собирала? Забыла, как он шлялся, пил и жил за твой счет? Забыла, как ты мне звонила в три ночи и говорила, что он опять пропал?
– Не ори на меня.
– А кто на тебя еще поорет, если ты сама опять делаешь шаг туда же?
Лера не жалела и не выбирала выражения. И именно это сейчас и было нужно. От жалости Вика бы сейчас окончательно развалилась.
– Ты понимаешь, что он пришел не за кредитом? - сказала Лера. - Он пришел проверить, жива ли еще та Вика, которая три года тащила его на себе. И судя по твоему «подумаю», он решил, что жива.
Вика стиснула зубы. Вот это попало точнее всего.
– Меня больше всего пугает не его наглость, – сказала она тихо. - А то, что я сразу не сказала ему нет, жестко.
– Потому что ты до сих пор боишься быть для него плохой. Старый рефлекс. Но это не повод брать на себя чужой долг, извини.
Они еще говорили долго. Лера напомнила про отпуск в Сочи, за который заплатила Вика, а Роман потом три дня пил с какими-то «партнерами» и называл это деловыми встречами. Про золотое кольцо, которое Вика сама потом сдала в ломбард, чтобы закрыть долг по кредитке, потому что ему «не перевели». Про его любимое «сейчас наладится». Про то, как после расставания Вика месяц не могла слушать звук лифта ночью, потому что ей мерещилось, что он опять пришел просить прощения, денег или еще один шанс.
– И ты мне тогда что говорила? - спросила Лера. - Что хуже всего не его пьянки. Хуже, что ты все время ждешь, когда он станет нормальным. Как будто это твоя работа.
Вика молчала.
– Так вот, у тебя опять этот момент, - сказала Лера. - Только теперь он просит не ужин и не аренду. Он просит миллион рублей. Твой паспорт, твою историю, твою спину. Ты совсем уже?
– Нет.
– Тогда завтра звонишь и говоришь нет. Не мямлишь, не объясняешь, не «сейчас не могу». А «нет.»
Когда разговор закончился, легче не стало. Просто в голове перестал шуметь один туман и начали проступать более неприятные, но четкие вещи.
***
Ночь Вика почти не спала. Ходила по квартире босиком, наливала воду, забывала пить. Один раз открыла шкаф в прихожей, где в жестяной банке лежали ее документы: паспорт, СНИЛС, старые справки, выписка из банка. Посмотрела на них и разозлилась так, что даже захотелось рассмеяться. Вот значит что. Он пришел не за Викой. Он пришел за ее ресурсами и деньгами.
Она вытащила банковскую папку, села с ней на пол и почему-то стала смотреть старые бумаги. Справка о закрытии той самой кредитки, которую она когда-то опустошила на него, а потом гасила еще полтора года после расставания. Квитанция из ломбарда. Старый договор на съемную квартиру, где они жили первый год. Ее подпись аккуратная, его размашистая. От этого ком подкатил к горлу так резко, что пришлось встать и идти в ванную.
В ванной на полке стояла сыворотка для лица, крем, резинка для волос в стаканчике. Все такое нормальное, ее, сегодняшнее. А в голове вдруг всплыло, как она однажды сидела на холодном кафеле этой же ванной и тихо плакала в полотенце, потому что Роман третий день лежал на диване с похмелья, а она только что перевела со своей карты деньги за его штрафы. И все равно почему-то жалела его больше, чем себя.
Под утро она все-таки уснула на диване, не раздеваясь, накрывшись пледом. Проснулась от вибрации телефона. Роман.
Она посмотрела на экран, и ее сразу затошнило не от страха, а от понимания, что сейчас будет. Сейчас он будет говорить деловито, почти по-дружески, как будто между ними уже есть договор.
Так и вышло.
– Ну что, подумала? - спросил он с места в карьер. - Я бы уже сегодня мог все запустить, если ты согласна.
У Вики внутри что-то щелкнуло. Той вязкой растерянности, что была вчера, вдруг не стало. Осталась только злость, стыдная, горячая, с ночным недосыпом и собственным отвращением.
– Ты вообще КАК посмел мне это предложить? - сказала она в трубку.
На том конце повисла пауза.
– В смысле?
– В прямом. Где были мои глаза, когда я три года с тобой жила?
– Вика, ты чего начинаешь?
– Это я начинаю? Ты вытаскиваешь меня из дома и предлагаешь опять тащить тебя на себе. И это, по-твоему, я начинаю?
Он сразу сменил тон на оборонительный.
– Я нормально попросил. Не хочешь - скажи нормально.
– Нормально? Ты хочешь нормально? Нормально было бы не приходить ко мне с вопросом про кредит после всего!!!
– После чего всего? Мы вообще-то как взрослые люди расстались.
Вика даже засмеялась, коротко и зло.
– Взрослые? Ты жил за мой счет, пил, пропадал, обещал, что все вернешь, и я же еще тебя потом успокаивала. Очень взрослый человек.
– Не надо сейчас все в кучу!
– А как не надо? Отдельно отпуск, который я оплатила? Отдельно продукты? Отдельно твои «временные трудности», которые длились три года? Отдельно ночи, когда я не знала, где ты вообще?
Он замолчал на секунду, потом процедил:
– Ты, я смотрю, ничего не забыла.
– К сожалению, не все. Но, видишь, кое-что я забыла. Например, как быстро надо говорить тебе нет.
– Да не надо из меня монстра делать. Я к тебе по-человечески пришел.
– Нет, Рома. Ты ко мне не по-человечески пришел. Ты пришел проверить, можно ли мной опять воспользоваться.
– Бред.
– Это не бред. Это ровно то, что ты сделал!
Она уже ходила по комнате с телефоном у уха. Голос дрожал, но не от слабости, а от того, что слишком долго это все сидело внутри в недосказанном виде.
– Я три года была тебе и женщиной, и кошельком, и подушкой безопасности. Хватит.
– Не преувеличивай.
– Я? Преувеличиваю? Ты меня выдернул как на беду, потому что тебе нужен не человек, а моя кредитная история.
– Да что ты заладила. Я же сказал, что все вернул бы.
– Ты бы? Как? Так же, как за Питер? За Сочи? За те двадцать тысяч, которые «до зарплаты»? У тебя до сих пор все на стадии «вернул бы».
Он тоже завелся.
– Понятно. Помощи от тебя не дождешься.
Вот эта фраза, старая, родная, манипулятивная, раньше всегда загоняла ее в тупик. Не дождешься. Ты стала черствой. Ты раньше была другой. Сейчас она услышала в ней только знакомый прием.
– Конечно, не дождешься, - сказала Вика. - Потому что я тебе ничего не должна. Наоборот, ты слишком долго жил так, будто я тебе обязана.
– Спасибо, очень красиво. Ты стала, я смотрю, жесткая.
– Нет. Просто я больше не боюсь..
Он замолчал. Наверное, от этой фразы сильнее, чем от всех криков.
Вика остановилась у окна.
– Слушай сейчас внимательно, - сказала она уже тише, но жестче. - Не смей больше даже думать в мою сторону с такими просьбами. И вообще не приходи ко мне как к банку, вообще никак не приходи и забудь мой номер.
– Ой, ну не надо пафоса.
– Это не пафос. Это конец разговора.
И она положила трубку первой.
Потом еще минуту стояла, прижимая телефон к ладони, будто он был горячий. Сердце колотилось, ноги были ватные. Никакого красивого триумфа не случилось. Ее трясло, во рту пересохло, и одновременно хотелось то ли заплакать, то ли вымыть полы.
Роман написал через пять минут.
«Ясно. Не ожидал от тебя.»
Она не ответила.
Потом еще:
«Не бойся, без тебя решу.»
На это тоже не ответила. Зато впервые за долгое время открыла настройки, нашла его контакт и нажала заблокировать. Рука зависла буквально на секунду. Не от сомнений даже. Скорее от странности момента. Столько лет этот человек жил в ее телефоне, в ее голове, в ее привычке вслушиваться в чужие проблемы раньше своих. А теперь одно движение пальца - и тишина.
Нажала.
Но этим не закончилось. Через два часа ей написал незнакомый номер.
«Вика, ну ты могла бы и нормально ответить. Это Рома.»
Она не сразу поняла, что именно ее так выбесило в этом сообщении. Наверное, это «нормально». Как будто кидать в нее кредит на миллион - нормально. А ответить зло - уже нет.
Она ничего не написала. Просто заблокировала и этот номер.
Потом был еще один заход. Ближе к вечеру в дверь позвонили. Не сильно, не нагло. Один раз. Потом еще. Вика замерла в коридоре с чашкой в руке. Сердце сразу ударило куда-то в горло. Она подошла к глазку.
Роман.
Стоял в той же куртке, с телефоном в руке, смотрел на дверь так, будто имеет право там стоять. Не ломился, не скандалил. Хуже. Был спокоен.
– Вика, открой, я вижу, что ты дома, – сказал он негромко.
Откуда он мог видеть, что она дома? По свету в прихожей, наверное. И эта бытовая мелочь внезапно взбесила сильнее всего. Как раньше. Он всегда отлично знал, где свет, где ключи, где у нее слабое место.
Она не открыла. Стояла по ту сторону двери, чувствуя, как в ладони дрожит чашка.
– Я просто поговорить, – сказал он еще тише. - Ты все не так восприняла.
Вот это окончательно отрезвило. Не «прости, что приперся». Не «извини». А ты не так восприняла. Конечно. Опять.
Вика отступила от двери, прошла на кухню, поставила чашку в раковину и позвонила Лере.
– Он у меня под дверью.
– Кто?
– Кто, по-твоему. Роман.
– Открыла?
– Нет.
– И не открывай.
– А если не уйдет?
– Тогда я сейчас приеду. Или соседу звони. Но не открывай.
Роман еще постоял минут пять. Не кричал. Один раз написал с третьего номера:
«Я просто хотел объяснить.»
Она заблокировала и этот номер.
Потом в подъезде хлопнула чья-то дверь, послышались шаги, и стало тихо. Вика вернулась к глазку только через несколько минут. Его уже не было.
Вот тогда ее и накрыло по-настоящему от того, как быстро он снова полез внутрь ее обычной жизни. Через телефон. Через дверь. Через знакомый тон.
***
Лера приехала через сорок минут. С пакетом мандаринов, пироженым и своим обычным:
– Ну, живая?
Вика открыла дверь в домашних штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами.
– Более-менее.
Лера прошла на кухню, не спрашивая, поставила чайник, выгрузила мандарины в вазу.
– Рассказывай, мне нужны подробности.
Вика рассказывала уже спокойнее, но от этого не легче. Про кофейню. Про сумму. Про «ты ж не чужая». Про свое позорное «подумаю». Про утренний звонок. Про дверь.
Лера слушала, чистила мандарин длинной спиралью и время от времени только кивала.
– Знаешь, что меня добило? - сказала Вика. - Он вообще не выглядел человеком, которому стыдно. Он выглядел как человек, у которого есть схема.
– Потому что так и есть, - ответила Лера. - Он давно живет схемами. Просто раньше схема называлась «Вика потерпит».
Вика опустилась на стул, поджала ноги.
– Мне стыдно.
– За что.
– Что я сразу не сказала нет. Что вообще пошла. Что во мне это еще есть.
Лера положила дольку мандарина на блюдце.
– А меня бесит, что такие люди долго живут в чужой голове, это настоящая эмоциональная зависимость, Вик.
Вика невольно усмехнулась.
– Очень нежная ты женщина, Лера.
– А чего мне нежничать. Главное, что ты все-таки не влезла туда опять.
Они помолчали. За окном кто-то хлопнул дверью машины, на кухне тихо кипел чайник.
– Помнишь, как ты после него боялась телефонных звонков? - вдруг спросила Лера.
– Помню.
– А как я к тебе приезжала, потому что ты говорила: если останусь одна, опять ему напишу.
Вика кивнула.
– И ведь не потому, что любила уже. А потому что привыкла, что его надо спасать. Это как болезнь, ее не стыдно. Но ее надо лечить, а не кормить кредитом на миллион двести.
Вика уставилась в стол. На клеенке осталось мокрое круглое пятно от чашки.
– Самое мерзкое, что он был уверен, что может на меня влиять, - сказала она. - То есть он сидел там и реально считал, что если правильно нажать, я соглашусь.
– Конечно. Потому что раньше соглашалась.
– Спасибо, очень поддерживающе.
– Зато честно.
Лера была права, и от этого хотелось одновременно обнять ее и выгнать.
– Что мне делать, если он еще придет? - спросила Вика.
– Не открывать. Если будет ломиться - звонить мне и, если надо, в полицию. Не думай, что это смешно. Такие не обязательно опасные, но очень липкие.
После Лериного ухода в квартире осталось тихо. Вика вымыла чашки, вытерла стол. На телефоне было пусто. Не звонил, не писал, не мигал больше его именем. От этой тишины стало не хорошо и не плохо. Просто непривычно ровно.
На следующий день она пошла на работу в офис, хотя могла работать из дома. Просто не хотела еще один день сидеть в квартире и прислушиваться к лифту. В метро поймала себя на том, что каждый раз, когда телефон вибрирует в сумке, у нее внутри все сжимается. Там были обычные вещи: рабочий чат, сообщение от сестры, скидка от аптеки. Но тело уже успело вспомнить старую тревогу.
***
Через два дня ей написала общая знакомая, Катя, с которой они пересекались на чьих-то днях рождения:
«Слушай, а у вас с Ромой все ок? Он какой-то злой ходит, говорит, ты с ним жестко.»
Вика долго смотрела на сообщение. Потом ответила:
«Мы расстались давно, Катя.»
Катя прислала смайлик и больше не лезла. Но этого хватило, чтобы опять по коже пошел холодок. Значит, он еще и рассказывает что-то. Конечно. Не про кредит же. Наверняка про черствость, про старую дружбу, про помощь, которую не дали.
Лера на это только фыркнула:
– Еще бы. Такие всегда обижены, когда банкомат вдруг отвечает голосом.
В пятницу Вика возвращалась домой уже в темноте. В подъезде горела только одна лампа, и от этого лестничная клетка казалась ниже обычного. Она поднялась, вставила ключ, и только дома поняла, что всю дорогу держала в руке баллончик, который купила утром в хозяйственном. Маленький, смешной, почти детский. Но от него опять стало легче. Потому что больше не хотелось надеяться на чужой разум.
***
В воскресенье утром Вика жарила сырники и вдруг поймала себя на том, что масло шипит ровно так же, как в тот вечер, когда написал Роман. И ее не тряхнуло, просто вспомнилось. Это было почти новым ощущением. Не пустота. Не сила. Просто отсутствие того мгновенного провала в животе.
Телефон лежал экраном вверх, молчал. На столе рядом - список покупок, который она составила сама для самой себя: творог, порошок, лампочки, яблоки. Очень скучный, очень хороший список.
Она поставила на тарелку готовые сырники, взяла одну вилкой, отломила уголок и только тогда заметила, что впервые за эти дни не прислушивается к подъезду.
Потом подошла к входной двери, не потому что кто-то звонил, а просто так. Проверила замок, цепочку, глазок. И, возвращаясь на кухню, бросила себе под нос почти сердито:
– Хватит уже.
Села за стол, подвинула к себе телефон, открыла черный список, увидела его номер, потом второй, потом третий и не стала ничего пересматривать. Открыла все мессенджеры и заблокировала Романа и там.