- Славно ягода спеет, славно! – бормотал Ведагор, оглядывая земляничный пригорок неподалеку от его поляны. Здесь, в глуби леса, земляника созревала позже, нежели на солнечных опушках. Но ожидание того стоило: алые, душистые ягоды наливались природной сладостью, урождаясь аккурат с воробьиное яйцо.
Вот уж который день порывался чародей набрать туесок лесного лакомства для Малуши с Еремеем, но все медлил, выжидая мгновения наилучшей спелости. Оторвав взгляд от пригорка, Ведагор распрямился, и во взгляде его проскользнула тревога.
Две зимы минуло с тех пор, как сошелся он с Чернорадом в опасной схватке, а на сердце по-прежнему было неспокойно. Нет, в лесной вотчине жизнь текла своим чередом, но от той, прежней, безмятежности не осталось и следа. Что-то незримо переменилось в вековом лесу: Ведагор не наблюдал этого воочию, но чуял нутром. Верхушки старых елей изо дня в день продолжали мерно покачиваться на ветру; быстротечный ручей все так же нес свои студеные воды на север, а душа Ведагора нет-нет – да и замирала от неясного, смутного предчувствия.
Порою чародей просыпался среди ночи в холодном поту, садился на лежанке и долго пытался прийти в себя после назойливого кошмара, потирая лоб. Затем, сорвав с себя вымокшую насквозь рубаху, он подымался, дабы испить воды, и сызнова бросался на лежанку, исступленно бормоча:
- Не бывать этому… не бывать… все будет ладно…
А наутро Ведагор гнал от себя дурные мысли, и постепенно насущные заботы вытесняли из его головы темные думы…
Минувшие две зимы были для чародея и радостными – потому, что грело его изнутри несказанное счастье. А все потому, что Еремей, кровный сын, рос в селении под крылом у матери, и вот уж первые слова выучился складывать. Ждал-не дождался Ведагор того дня, когда сможет открыть ему всю правду, но прежде Еремею следовало подрасти да набраться ума-разума.
Глодало чародея и то, что не случалось им часто видаться. Малуша, поглощенная мирскими заботами, редко являлась в лес вместе с Еремеем. Короткими выходили их счастливые встречи: травница надолго не задерживалась в лесу, опасаясь мужниного гнева. Ежели брала она сына с собою в лес, то делала это тайком от Третьяка – сажала златокудрого малыша в заплечный короб и отправлялась за травами, непременно возвращаясь в селение до полудня.
Нынче же Ведагор и вовсе не видал Малушу третью седмицу. Дело ясное, успокаивал он сам себя, забот полон рот у его любушки, да что-то сердце тревожило… потому и порешил чародей: три дня обождет и сам ночью тайком в деревню явится, подкараулит Малушу. Порешил – и отправился в обход своей лесной вотчины.
- Пару деньков потерпеть надобно, и таковой им земляники наберу – аки мед, во рту тающей! – приговаривал он. – Дух-то каков от ягод исходит! Издали я этот пригорок чую. Полные туески доверху им притащу: сынку на радость, Малуше на сладость. Пущай лакомятся…
День был знойный, и Ведагор свернул к реке – охолонуть жар тела ему вздумалось. Хоть в глуби леса и царил полумрак, на солнечных пригорках припекало знатно. Воздух был прогрет солнцем, напитан запахом хвои и лесных трав; у реки же было тихо, влажно, тенисто. Скинув рубаху, чародей вошел по пояс в воду и бросился в объятия речной прохлады. Нырнув с головой, он на несколько мгновений исчез из виду, но вскоре показался над водной гладью, сжимая в руке длинный стебель русалочьего цветка*.
«Оберег для Еремея сделаю, дабы на душе спокойнее было», - порешил про себя Ведагор, выбираясь на берег. Но, едва он поспел помыслить об этом, как схватился за сердце: внезапно неладное оно почуяло.
- Нешто беда с моей любушкой?! – застыл на месте чародей. – Али с сыном чего приключилось?
Покуда он смекал, что к чему, слабый порыв ветра донес до него едва уловимый запах человека. Ведагор с шумом втянул в себя воздух. Сомнений не оставалось: в лесу был чужак, и запах казался весьма знакомым… не мешкая, чародей отправился прочь с реки.
Когда он подошел к родной поляне, окруженной вековыми елями, то уже ведал, кого увидает. На широких ступенях крыльца сидел Сбыслав. При появлении Ведагора он вскочил на ноги:
- Ну, здравствуй, друже! Наконец-то…
- И тебе здравия… стряслось чего? – нахмурился чародей. – Эка сердце у меня нынче схватило!
- Дык… есть нужда мне до тебя, есть, - заторопился древодел. – Милада из сил выбивается: худо дите наше ночами спит. Мы ужо мыслим – не хворь ли какая тайная привязалась! В соседней деревне у нас бабка-знахарка живет, да пошто мне она, ежели тебе, друже, я всецело доверяю! Христом-Богом молю: идем со мною в Залесье, поглядишь, чего с дочкой нашей стряслось!
- Ну, Христом-Богом меня молить не надобно, - невесело усмехнулся Ведагор. – Подсобить я тебе и без того готов. Однако ж не ко времени мне нынче лес покидать…
- Случилось чего? – испуганно воззрился на него Сбыслав.
- Да так… - уклончиво ответил чародей, памятуя о том, что про Еремея никому не сказывал. – Надобность явилась на дальний край леса идти.
- Нынче к заходу солнца мы ужо в Залесье будем! Проскочим эдак, что никто не приметит! Ежели худого ничего не узреешь, то и управимся скоро! Я тебя затемно еще к лесу провожу. Один день токмо и потеряешь!
- Что ж, будь по-твоему! – вздохнул Ведагор. – Обожди, покуда я сберусь в путь.
- Дык… само собой, само собой!
Заручившись согласием чародея, Сбыслав воодушевленно забегал перед крыльцом взад-вперед.
- Не мельтеши, - сдвинул брови Ведагор. – Не то позабуду чего! Сызнова к тебе не побегу.
Наконец, собрав котомку и подпоясавшись, он накинул на плечи дорожный плащ и взял в руки резной посох. Древодел окинул чародея восхищенным взглядом:
- Ей-Богу, до чего хорош! Гляжу я, друже, год от года ты стати набираешься! Эх, мне бы эдак… у меня-то, вона, ужо седые прядки в бороде пробиваются, а ты – истинный богатырь! Волос – аки смоль, грудь – по-молодецки широкая, в глазах – огонь полыхает! Угрюм ты токмо маленько стал… а с чего бы это, а? Уж не по жизни ли мирской тоскуешь?
Ведагор обжег его темным взглядом, и Сбыслав поспешно заговорил:
- Разумею, разумею, что не в том дело… поди, забот у тебя и своих, тайных, хватает! Мне и вовсе представить боязно, как ты со всем один управляешься…
- Ну, идем, что ли? – кивнул головой Ведагор.
- Угу, - спохватился древодел и засеменил следом за чародеем.
Некоторое время они пробирались по лесу в молчании, а затем Сбыслав не сдюжил – завел разговор.
- На базар-то не пора ли тебе наведаться? – начал он издалека. – Поди, запасы за зиму вышли!
- Покамест не вышли, - отозвался Ведагор. – Осенью мы с тобою мои закрома доверху набили.
- Дык то – по осени. Нынче лето на дворе! Мука-то не вышла?
- Есть покамест. Ты не суетись, Сбыслав: летом пропитание повсюду в лесу сыскать можно. Рыбу я на речку удить хаживаю, порою верши ставлю. Дичи вокруг бегает довольно… грибы да ягоды – чего еще желать? Разве что хлеб черный я месить не горазд… худо у меня выходит – не эдак, как в бабских руках умелых, али у кухарей прежде на заставе… лепешки с травами пеку – этим и доволен.
- Ну, касаемо хлеба – не тревожься! – заверил древодел. – Стану тебя потчевать, покамест не насытишься. Верещагу нам Милада состряпает – потрапезничаем, аки в былые времена!
- Прежде – дело, после ужо – остальное, - буркнул Ведагор.
- Само собой, само собой…
Покуда добрались они до Залесья, солнце и впрямь закатилось за темный лес. Жаркий день уступил место тихому вечеру, смолкло жужжание полевых пчел и стрекоз, и земля, отдавая небу накопленный солнечный жар, погрузилась в легкую дремоту.
Давно уж чародей не бывал в селении Сбыслава. Места тут почитались живописными, но Ведагору невольно вспомнилась застава и окружающие ее поля, отчего сердце противно заныло. Воспоминания прежней жизни внезапно растревожили его душу, пробудив в ней непрошеную тоску. Казалось бы, все позабыл он, навеки связав свою судьбу с древним лесом, а порой мгновения прошлого все равно всплывали перед глазами, заставляя проживать их сызнова.
Милада встретила их в избе с радостью, но она была заметно измучена бессонными ночами, потому выглядела весьма осунувшейся. Держа на руках дите, она беспрестанно баюкала его, стараясь при этом собрать на стол, но Ведагор проговорил:
- Не до того покамест. После потрапезничаем. Оставь дите, Милада: сам я им займусь. Ступай лучше запри дверь, дабы никто не заявился нежданно-негаданно! Никому ты обо мне не сказывала, надеюсь?
- Ни одной живой душе! – испуганно отозвалась та.
Уложив дочку в зыбку, она отправилась запирать избу. Младенческий крик тут же огласил горницу. Милада кинулась было к дитя, но чародей отстранил ее:
- Ступай, переведи дух! Сейчас я сам погляжу, что стряслось.
Жена древодела послушно отступила, хотя и была охвачена тревогой. Бледнея и нервно сжимая руки, она поспешила к печке – управиться со стряпней.
В ту ночь в избе Сбыслава никто не спал. Покуда Ведагор возился с дитя, глава семейства сновал из угла в угол, время от времени вопрошая, чем подсобить.
- Уймись, - отмахнулся чародей. – Чем ты мне подсобить собрался? Разве что тем облегчишь дело, ежели не станешь соваться, куда не следует.
- Не в чарах ли дело? – повторял древодел. – Я ужо всякое в уме перебрал…
- Нету темных чар на дитя вашем, - успокоил его Ведагор. – Потому не суетись. Иное тут: хворь человеческая…
- Чего за хворь?! – выдохнула Милада, выронив из рук ложку.
- Это дело поправимое. Заговоры надобно мне особые почитать да одной целебной травой разжиться, коей с собою у меня не оказалось. Сумеете сыскать?
- Сказывай! – закивал Сбыслав. – Коли есть таковая трава на свете, сыщу! Землю грызть стану, а сыщу!
- Таковые жертвы не надобны, - усмехнулся чародей. – На окраине селения, поди, растет. Как забрезжит рассвет – эдак и ступай. Сейчас расскажу, чего искать.
- Добро, добро…
Провел Ведагор в избе древодела весь грядущий день. Когда в небе растаяли последние лучи заходящего солнца, он проговорил:
- Ну, теперича все… пущай крепко спит ваше дите – не тревожьтесь, сон выйдет долгим. Зато, как пробудится, о хвори сможете вовсе позабыть. Ладная вырастет у вас девка – нутром чую!
- Ох-х… - облегченно прижала руки к груди Милада. – Чем и благодарить-то, не ведаю…
- И впрямь! – подхватил Сбыслав.
- Будет ужо, - оборвал Ведагор. – Сами ведаете, не заради выгоды я тут. В беде бросить человека верного не могу… ну, а теперь ступайте от зыбки, дабы дочка не пробудилась раньше сроку!
- Ох, друже! – засуетился древодел. – Милости просим к столу! У тебя ведь крохи во рту нынче не было! Милада, состряпай-ка нам скорее верещагу! Меда подай…
- Дык и похлебка готова!
- Вот и славно. Ступай сюда, Ведагор! Дозволь попотчевать тебя, чем Бог послал…
Когда испили хмельного меда и утолили первый голод, Сбыслав проговорил:
- Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с тобою! Одним счастьем я ужо тебе давно был обязан…
Понизив голос, он указал взглядом на Миладу, суетившуюся возле печки.
- Дык то не моя заслуга, - усмехнулся Ведагор. – Сказывал я тебе…
- Сказывал, сказывал, а все же, ежели бы не ты… ну, а второе мое счастье – это то, что с дочкой все теперь будет ладно! Верую я в это, Ведагор, всей душой! Ох, до чего я тебе благодарен…
- Будет ужо, - отмахнулся чародей.
- А я завсегда тебя человеком особым почитал! – признался древодел. – Еще когда ты князя самолично исцелил, я помыслил: ну, и впрямь Ведагор – чародей великий! Коли лекари новгородские оказались бессильны, а ты сдюжил и недуг княжеский поборол – то тут и молвить нечего! Истинный дар у тебя, истинный!
- Токмо болтать про это никому не надобно, - напомнил Ведагор. – Али ты ужо разнес на всю округу о чудном исцелении князя?
- Что ты, что ты! Я-то молчу… да токмо через самого Святослава Ярославича кое-какие слухи поползли…
- Каковы еще слухи? – нахмурился чародей. – Народ, никак, проведал?
- Не без этого, - вздохнул Сбыслав. – Всякое сказывают: одни бают, что, мол, знахарь неведомый князя исцелил, другие – что обретается он где-то в местных лесах. Где именно – никто толком не ведает.
- Это славно, что не ведают, - блеснул взглядом Ведагор.
- Я-то слушаю, чего народ сказывает, а сам молчу, потому за это не опасайся.
- Да они ежели и пожелают – без трав заговоренных ко мне пути не сыщут! – усмехнулся чародей.
- И то верно… - кивнул древодел. – Но самое дивное – ведаешь, что?
- Ну?
- Слушай, - воодушевился Сбыслав. – Поговаривают, что Святослав Ярославич не просто чудным образом от хвори исцелился, а прежнюю стать себе воротил! Старцы на базаре бают народу, будто молодильных яблок князь отведал. Потеха, ей-Богу!
- Чего еще за молодильные яблоки? – не смекнул Ведагор.
- Ох, то все из сказаний старых!
- А, значится, выдумки да сплетни! Сам ведаешь, что народ охоч языком почесать.
- Ведаю. Но это еще не все, - загадочно проговорил Сбыслав. – Радость великая в княжьем семействе приключилась: третий сын минувшей весною у Святослава Ярославича народился!
- Сын? – поднял брови чародей. – Вот это взаправду благая весть!
- А я про что толкую? Годков-то князю нашему уж немало, а тут – чудеса за чудесами! Ведь на краю погибели он стоял!
Сбыслав опасливо оглянулся, будто кто мог подслушать его в собственной горнице, и шепотом продолжил:
- Сказывали, мол, одной ногой в могиле князь наш пребывал! Спаси, Господи… а тут – вона как все повернулось! Ведь старшего-то, Ростислава Святославича, они с княгиней долгонько у Бога вымаливали! Не сразу он народился…
- Да-а-а… - задумчиво протянул Ведагор. – Я на заставу тогда попал, и мне Незван про Святослава Ярославича сказывал… а княжич в то время мальцом был… в Новгороде он обретался…
- Вот, - кивнул древодел. – Ну, а второй сын у князя тоже не сразу народился. Дочку потом Бог дал… трудно наследники давались Святославу Ярославичу… однако ж Господь благословил: нынче третьего сына ниспослал! Это ли не диво? На склоне лет – эдакое чудо да радость!
- И впрямь, - тряхнул темными кудрями чародей.
- Признайся, друже: как ты эдак князя-то исцелил, что здравие его столь окрепло, а? Снадобье какое тайное имеется, да? Али чары это все?
И Сбыслав во все глаза уставился на Ведагора. Тот, усмехнувшись, испил остатки хмельного меда из кружки.
- Есть вещи, о коих я сказывать тебе не стану – али запамятовал? Довольно и того, что ты ведаешь истину об исцелении князя… на том и покончим разговор!
- Разумею, - вздохнул древодел, - разумею, что открывать всего ты мне не станешь. Не серчай: человеческое любопытство душу точит!
- Что ж, - Ведагор поднялся из-за стола, - а теперича пора мне…
- Куды?! Ночь на дворе! Переночуй у нас, а поутру…
Чародей покачал головой:
- Покуда доберусь до своей избы – солнце уж будет высоко. Не обессудь: место мое – там, и дремать залягу на свою лежанку. Ежели вовсе подремать придется…
Сбыслав засуетился:
- Милада! Сбери Ведагору с собою корзину снеди! Ох, друже… нету предела нашей тебе благодарности… и слушать ничего не желаю – возьми хоть немного припасов с собою! И котомку сейчас набьем…
Жена древодела проворно наполнила корзину снедью и прикрыла ее сверху чистым рушником. В котомку она положила круглый черный хлеб и поставила туесок с солью.
- Вот за это я вам благодарен! – проговорил чародей. – Токмо зазря вы эдак расстарались… вам оно надобнее!
- Будет тебе! – отмахнулся Сбыслав. – С тобою пойду до лесу – провожу…
- Вот еще! – фыркнул Ведагор. – Чай, не заплутаю! До крыльца проводите – и довольно… сами почивать ложитесь – до рассвета еще далече.
На крыльце порыв ветра сорвал рушник с корзины, и Милада, метнувшись в избу, принесла синюю ленту, перевязала ей корзину.
- Поклон тебе низкий от нас, Ведагор! – проговорила она. – Всяческого блага и долгая лета!
Чародей усмехнулся, и, простившись со Сбыславом, исчез в белом ночном тумане…
___________________________________
*Русалочий цветок – белая кувшинка, она же одолень-трава (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 55. Чужая кровь)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true