В трубке три гудка, потом сухой голос:
— Алла Григорьевна, добрый день. Я вас ждала.
Алла стояла на крыльце отдела опеки в липовом сквере. Ветер шевелил листья над головой. На лавочке сидел старик с тростью, смотрел в одну точку перед собой. Алла переложила телефон к другому уху.
— Наталья Викторовна. Я подала пакет.
— Хорошо. Тогда так. Когда у вас будет первичный документ от инспектора, привозите. Назначим знакомство по протоколу.
— Когда вам удобно.
— В четверг к десяти. Я освобожу час.
— Буду.
— И ещё. Дима в курсе, что приедет посетительница. Я ему сказала. Большего пока не говорила.
— Спасибо.
— Не благодарите, Алла Григорьевна. Нам обоим работа.
Сухо. Без сантиментов. Алла положила телефон в карман. Постояла ещё минуту, держа в руке расписку из третьего окна. Время приёма одиннадцать тридцать четыре, синяя печать, подпись инспектора. Бумажка дрожала на ветру.
Алла пошла через сквер к остановке. По улице шла, не поднимая глаз. Михаилу не позвонила.
Июль. Очереди
В среду первого июля Алла встала в шесть утра.
В районной поликлинике на улице Свободы очередь к терапевту собиралась с семи. Алла пришла в шесть пятьдесят, села на металлический стул напротив кабинета. В сумке лежала жёлтая медкарта, в кармане жакета талон на восемь ноль пять. Рядом сидела молодая женщина с младенцем, кормила его из бутылочки, тихо мурлыкала под нос.
К двум часам у Аллы было: терапевт, окулист, анализы. К пяти подошёл психиатр на проспекте Маяковского, четвёртый этаж, без лифта. Психиатр оказался женщиной лет шестидесяти, с седым каре, в круглых очках. Спросила про сон, про аппетит, про родственников. Алла отвечала коротко. Психиатр кивала, писала.
— Алла Григорьевна. Опека на двенадцатилетнего ребёнка. Возраст у вас.
— Знаю.
— Это будет тяжело.
— Знаю.
— У вас в анамнезе утрата мужа. Четыре года назад.
— Да.
— Вы понимаете, что мальчик может вызывать у вас замещение.
— Не вызывает. Я с мужем тридцать лет прожила, не четыре. Двенадцатилетним мне его не заместить.
Психиатр перестала писать. Посмотрела поверх очков. Кивнула.
— Хорошо. Заключение я подпишу.
В пятницу третьего июля Виктор Иванович, заведующий архивом, написал от руки на бланке: «Алла Григорьевна. Двадцать семь лет в фонде. Безупречно. Рекомендую». Дал ей конверт, заклеил при ней.
— Алла, не подведи.
— Не подведу.
— А мы тут как-то справимся.
В понедельник шестого июля в Москве, в нотариальной конторе на Профсоюзной, Регина подписала согласие. Курьер привёз бумагу в среду к шести вечера. Алла расписалась в накладной у двери, заплатила за доставку наличными из конверта в прихожей.
К пятнадцатому июля папка была толще на десять листов.
Август. Звонки в стену
Михаил позвонил в воскресенье второго августа.
Алла увидела имя на экране, дала прозвонить четыре раза. На пятый сняла.
— Алла.
— Слушаю.
— Ты пропала.
— Я работаю.
— Тридцатого был день подачи. Ты не пришла.
— Я знаю.
— Алла. Давай поговорим.
— Не сейчас.
— А когда.
— Я тебе скажу.
Алла нажала отбой. Положила телефон на стол. Посмотрела на свои руки. Руки были спокойные. Кожа на тыльной стороне сухая, две веснушки у косточки те же, что и в мае.
Михаил пришёл в субботу восьмого августа без предупреждения. Алла открыла, не сняв цепочки. В щель было видно его серый плащ, тот самый.
— Алла.
— Не сегодня.
— Я хочу поговорить.
— Я не хочу. Уходи, Михаил.
— Когда же.
— Я тебе позвоню.
Алла закрыла дверь. Тихо, без хлопка. Стояла за дверью минуту, пока не услышала шаги вниз. Потом подошла к окну. Михаил вышел из подъезда, постоял у скамейки, посмотрел вверх. Алла отступила от окна на полшага. Он её не видел.
Регина прилетела в понедельник десятого августа. На сутки. С маленьким чемоданом и со своим сроком в двадцать четыре недели, который уже было видно под лёгкой курткой. Они вдвоём вымыли окна на кухне и в зале. Сменили занавески на свежие, белые с голубой каймой. Регина прошлась по квартире, заглянула в обе комнаты, в ванную, в кладовку.
— Мам, у тебя порядок.
— У меня всегда порядок.
— Я не про это. Я про то, что у тебя комната под ребёнка есть. Не надо ничего переделывать.
— Я там оставлю стол твой школьный. И полку под учебники.
— Хорошо.
— И, Региша. Соседям по лестничной видно, что ты приехала.
— Видно, мам.
— Хорошо.
Инспектор приехала в среду девятнадцатого августа в десять утра. Та же женщина в зелёной кофте, что в опеке. Прошлась с Аллой по квартире, посмотрела отдельную комнату, кухню, ванную. Записала площадь, наличие горячей воды, состояние электрики. Спросила про доход. Алла показала пенсию по потере кормильца и зарплатную ведомость. Спросила, кто соседи сверху и снизу. Алла назвала: сверху Лидия Павловна, учительница на пенсии, шестьдесят восемь; снизу Татьяна с двумя детьми школьного возраста, мужа нет. Инспектор кивнула.
— Алла Григорьевна. У вас всё в порядке. Акт подпишу сегодня.
— Спасибо.
— Ещё одно. Если у вас отношения с гражданином, который вам не родственник, и он живёт с вами или собирается жить, его согласие тоже нужно. Чтобы я знала.
Алла посмотрела на инспектора. Инспектор смотрела ровно.
— Никого нет.
— Хорошо.
И инспектор записала это в свой блокнот.
Согласие Мити
В четверг двадцать седьмого августа Алла снова приехала в школу-интернат.
Та же маршрутка номер семь, тот же водитель в кепке. На этот раз радио играло Высоцкого. На площади райцентра было пусто. Алла дошла до забора с синей крышей за десять минут. Вахтёрша на этот раз узнала Аллу, кивнула, не спросила.
В кабинете директрисы Митя сидел на стуле у окна. В сером свитере, в очках на дужке-резинке. На столе перед ним лежал лист белой бумаги формата А4 и синяя шариковая ручка. Наталья Викторовна была в синем костюме, как и в прошлый раз.
— Дима. Алла Григорьевна пришла. Сейчас будем оформлять твоё согласие. Я тебе говорила.
— Да.
— Я тебе сейчас продиктую. Ты пиши, как я говорю. Если что не так, скажи.
— Хорошо.
Митя взял ручку. Наталья Викторовна говорила медленно, по фразе:
— Я, Дмитриев Дмитрий, согласен жить у Аллы Григорьевны.
Митя писал. Каждую букву аккуратно, как в прописи. Закончил. Посмотрел на лист. Поставил подпись внизу. Дату. Двадцать седьмое августа две тысячи двадцать шестого. Ручку положил на лист и отдал её Наталье Викторовне.
— А мне когда.
— Что когда, Дима, — спросила директриса.
— Когда.
— В субботу пятого сентября. К девяти утра. Алла Григорьевна приедет за тобой.
Митя посмотрел на Аллу. Долго, секунд десять. Не улыбнулся, не нахмурился. Потом кивнул.
— Хорошо.
И всё. Никаких слов. Алла тоже не сказала ничего. Только кивнула в ответ.
На обратной маршрутке Алла смотрела в окно. Поля шли уже скошенные, стояли рулоны соломы, ровные, золотые. Алла подумала, что надо купить Мите носки и трусы. Обычные, не модные. Размер она спросит у директрисы по телефону.
В пятницу двадцать восьмого августа в одиннадцать утра в отделе опеки на её папку поставили последнюю печать. Постановление о назначении опекуна. Двусторонняя бумага, печать круглая, подпись начальника отдела. Алла свернула постановление в плотный прямоугольник, положила в свой жёлтый конверт, конверт в сумку. Вышла на крыльцо. На липах уже отцвело, листья стали тёмные.
Хризантемы
В понедельник тридцать первого августа в семь часов вечера в дверь позвонили.
Алла была на кухне. Она только что переставила на полке над письменным столом старую школьную фотографию Регины пятого класса. Раньше фотография стояла одна. Алла достала из своего жёлтого конверта школьную фотографию Мити, ту самую, четвёртого класса прошлого года, с подписью «папе». Положила её рядом. Обе фотографии встали в одну деревянную рамку с двумя секциями, которую Алла купила в среду на углу в магазине рамок. Рамка была старая, с трещиной на левом верхнем углу, но трещина шла по фону, не по лицу.
В дверь позвонили. Алла подумала, что это Татьяна снизу за солью.
Открыла, не глядя в глазок.
На пороге стоял Михаил. В сером плаще, в том самом. В руках держал букет белых хризантем, обёрнутый в крафтовую бумагу с тонкой коричневой лентой. От него пахло одеколоном, нечастым у него. Чисто выбрит. Виски побриты тоже.
— Алла.
Алла стояла молча. Десять секунд. Михаил протянул ей букет. Алла букет не взяла. Отступила на шаг вглубь коридора. Михаил вошёл следом, сам, не дожидаясь приглашения. Снял ботинки, поставил рядом с её. Плащ повесил на крючок.
Прошёл за ней на кухню.
— Алла, давай начнём сначала. Я был не прав. Я тебе скажу всё. Без прошлого. Забудем эти два месяца. Я тебя ждал.
Алла поставила чайник. Прислонилась к косяку. Молчала, пока он закипал. Михаил стоял у стола, не садился. Букет держал двумя руками перед собой, как просящий.
Чайник щёлкнул.
Алла достала две чашки. Белые, в синюю крапинку, ещё мамины. Заварила. Налила в обе. Сахарницу поставила между ними. Села. Не предложила.
Михаил положил букет на стол, рядом с её жёлтым конвертом, не заметив, что под конвертом твёрдое. Сел напротив. Взял чашку.
Алла посмотрела на него внимательно. Долго. На седину у виска. На две новые морщины над верхней губой, которых полгода назад не было. На его руки. Руки были чужие.
— Михаил.
— Слушаю.
— У меня теперь есть прошлое. Большое.
Михаил замер с чашкой у губ.
— Зовут его Митя. Он мне нужен. А ты мне был не нужен.
Тишина.
— Ты мне был приятен.
Михаил поставил чашку на стол. Аккуратно. Через мгновение поднял глаза.
— Алла. Я.
— Иди, Михаил.
Михаил встал. Посмотрел на букет. На свою чашку, нетронутую. На жёлтый конверт. Под конвертом увидел край печати. Понял.
Ничего не сказал.
Прошёл в коридор. Надел ботинки. Снял плащ с крючка. У двери остановился, спиной к Алле.
— Алла.
— Иди.
Дверь Михаил закрыл сам. Мягко, на доводчике. Замок щёлкнул один раз.
Алла осталась на кухне. Букет лежал на столе, белые лепестки уже начали желтеть по краю, видно, не сегодня срезали. Алла взяла букет, вышла на лестничную площадку, спустилась на этаж ниже. Позвонила в дверь Татьяны.
— Тань. Это тебе. Я не люблю срезанные.
— Аль, ты что. Спасибо. Откуда.
— От человека. Который уходит.
И вернулась к себе. Чашку Михаила вылила в раковину. Свою выпила до дна. Чай остыл, но всё равно был горячее, чем его рука.
Пятое сентября
В субботу пятого сентября Алла приехала в школу-интернат в девять утра.
Такси она вызвала на восемь, дорога заняла час десять. Водитель оказался разговорчивый, рассказал про сына в первом классе. Алла слушала, кивала, отвечала «да» и «вот как». На последнем повороте перед райцентром водитель замолчал и до самых ворот молчал тоже.
Митя ждал у ворот. В куртке не по размеру, рукава длинные, кистей не видно. Чёрные ботинки, новые, видимо, выдали на дорогу. В руках тонкий пакет-маечка с двумя ручками. Внутри две рубашки, тетрадь, очки запасные в синем футляре. И всё.
Наталья Викторовна стояла рядом. В руках у неё была папка, личное дело Мити, прошитое, с пломбой. И копия постановления.
— Алла Григорьевна. Здравствуйте. Вот документы.
— Здравствуйте, Наталья Викторовна.
— Дима, попрощайся.
— До свидания.
— До свидания, Дима. Учись хорошо.
Митя кивнул. Сел в машину на заднее сиденье. Алла села спереди. Пакет Митя поставил рядом с собой. Куртку не снял.
Из посёлка выехали в десять с минутами. Водитель включил радио, потом, посмотрев в зеркало на мальчика, выключил. Дорога шла знакомая, через ту же берёзовую посадку, мимо тех же огородов.
Они молчали.
Митя сидел прямо. Смотрел в окно. Иногда поправлял очки указательным пальцем за переносицу. Алла не оборачивалась. На приборной панели было двадцать два градуса.
На повороте у поста ГИБДД, в восемнадцати километрах от города, Митя тихо сказал:
— А вы не передумаете.
Алла повернулась.
— Нет.
Митя кивнул. Снова посмотрел в окно. До города больше не сказал ни слова.
В город въехали в одиннадцать двадцать. Алла попросила водителя остановиться у их подъезда. Расплатилась. Митя вышел сам, пакет взял в правую руку. Постоял минуту, посмотрел на окна. Алла открыла подъездную дверь, придержала.
— Заходи, Дима. Второй этаж.
— Хорошо.
Эпилог
Через год Митя сидит за её рабочим столом в архиве, рисует синим карандашом школьный двор, и рядом в её чашке горячий чай. На полке над столом, в общей деревянной рамке, две фотографии: Регина пятый класс и Митя четвёртый. В декабре две тысячи двадцать седьмого Регина с Андреем приедут на Новый год с двумя пирогами и годовалым сыном на руках, и на фотографии в коридоре прибавится третье лицо.
Тихо. Стол не пустой.