Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
В начале 1847 года дела по Кавказскому комитету несколько поутихли; здоровье мое стало поправляться и доктора советовали мне "для полного излечения, переехать в теплый климат, если не навсегда, то на очень продолжительное время".
Для этого я должен был переменить род службы и получить соответственное место в южных губерниях. В ожидании такого случая, Владимир Петрович Бутков был так добр и внимателен, что устроил мне командировку от военного министерства на лето в Пятигорск, для ревизии тамошнего военного госпиталя, что дало бы мне право получить казенную подорожную и прогоны на поездку туда и обратно.
Между тем пришло представление наместника (здесь М. С. Воронцова) о назначении председателя казенной палаты в Тифлисе, статского советника Назорова (Иван Иванович), членом совета главного управления Закавказского края; заведующим и почтовой частью, на место убитого лошадьми генерал-лейтенанта князя Чавчавадзе (Александр Герсеванович), но, без указания преемника Назорову по казенной палате.
Бутков, пригласив меня в кабинет, сказал: - Вот вам, Алексей Александрович, хороший случай перейти на службу в Тифлис: хотите ли, чтобы я переговорил об этом с Сафоновым (Степан Васильевич)?
Я, конечно, охотно согласился на сделанное мне Бутковым предложение, но Сафонов сказал в ответ, что, сколько "ему известно, наместник обещал предоставить, при первой возможности, место V-го класса статскому советнику Беру (?)", который тогда занимал должность товарища председателя Тифлисской палаты уголовного и гражданского суда, но "что он все таки напишет князю Михаилу Семеновичу и отрекомендует меня как следует его сиятельству".
Передавая такой ответ Сафонова, Бутков прибавил от себя, что "так как Бер старый сослуживец князя Воронцова и переведен им из Одессы в Тифлис, то ему, конечно, и будет отдано предпочтение при избрании кандидата на вакантную должность председателя казенной палаты".
Я после этого перестал и думать о переходе на службу в Тифлис, как вдруг неожиданно получаю письмо от министра финансов Вронченко (Федор Павлович), в котором он уведомляет, что "князь Воронцов обратился к нему с запросом, могу ли я, по своим способностям и служебной опытности, занять место председателя казённой палаты в Тифлисе, и просил, в случае согласия на то его, министра, дать ход официальному представлению", тут же приложенному к письму князя Воронцова.
После того, я, через несколько дней был назначен, в чине коллежского советника, председателем Тифлисской казенной палаты, о чем и было указано в Высочайшем приказе по гражданскому ведомству 18 февраля 1847 года.
Это назначение решило участь моей жизни и службы, ибо я нашел на далеком Кавказе здоровье и семейное счастье, приобрёл известность, как служебный деятель, был осыпан милостями покойного государя и возвратился оттуда, через 18 лет, сенатором, относительно еще молодым (49 лет), оставив по себе недурную память.
Но тогда я еще не мог предвидеть всего, что меня ожидает, и нелегко было мне расставаться с Петербургом, где я провел первую молодость, имел обширное знакомство и был на хорошей, по службе, дороге, где я покидал престарелую мать, можно сказать, навсегда, друзей, товарищей и милое дамское общество, в котором я постоянно вращался.
Понятно, поэтому, что я не очень торопился отъездом. Кроме обыкновенных сборов в дальнюю дорогу, мне, при переходе на службу в отдаленный и малоизвестный край, предстояло еще познакомиться и с новой должностью, на которую я был назначен, не будучи к ней подготовлен.
Что меня особенно затрудняло, это отсутствие закона для действий казенной палаты по казначейской части и по контролю, который сосредоточивался тогда в палате для ревизий всех учреждений в губернии (контрольная палата), какому бы ведомству они ни принадлежали.
Счетный "устав" тогда еще не был издан, и мне пришлось собирать отдельные правила, инструкции, циркуляры и формы отчётности. Так тщательно готовился я к новой должности, оставаясь еще в Петербурге, еще и потому, чтобы не явиться перед своими подчиненными в Тифлисе "совершенным новичком".
По тогдашнему учреждению казённых палат, круг их действий был весьма обширный, и потому обязанность председателя была трудная, не говоря уже об установленном в самом законе "порядке производства дел", по которому "ни одна журнальная статья или исполнительная бумага не могла пройти без его предварительного просмотра и собственноручной отметки или резолюции на представленном проекте", который и подшивался к делу.
Никаких перебелённых писарской рукой отпусков в деле не допускалось. Подобный порядок делопроизводства принят был только в губернских учреждениях царства Польского.
Кроме этих служебных занятий, я объезжал всех знакомых, делая прощальные визиты, и заканчивал день в одном из тех домов, где меня особенно радушно принимали. Перед самым же отъездом я хотел отблагодарить дам, в обществе которых так приятно проводил время, и устроил для них прощальный музыкально-танцевальный вечер, с угощением и ужином.
Через несколько дней я собрался, наконец, в дорогу и выехал из Петербурга 30 марта 1847 года.
Простившись с матушкой, я уселся в тарантас и добрался до Москвы, по-тогдашнему, довольно скоро, т. е. на третьи сутки. В Москве я пробыл 3 дня, пока чинился тарантас и 6-го апреля отправился далее.
В Воронеже я нашел много знакомых и между ними, двух девиц Хотяинцевых (уже немолодых), которые прежде жили в Петербурге, пока не прожились, и были в числе известных певиц-любительниц. Между прочим участвовали мы вместе в исполнении всего "Stabat mater" Россини в квартире директора морского кадетского корпуса Римского-Корсакова (Воин Андреевич), которого жена (Мария Федоровна), молодая и красивая дама, сама была дилетанткой, имея небольшой, но очень приятный, высокий soprano.
Всех исполнявших ораторию было 12, по 3 на каждую партию, т. е. 3 сопрано, 3 контральто, 3 тенора и 3 баса. Хотяинцевы воспользовались моим приездом и затеяли "концерт с балом" в зале Дворянского собрания в пользу бедных. Так как без morceaux d'ensemble (здесь оперный отрывок) нельзя было обойтись, то мы решились исполнить известную уже нам интродукцию из "Stabat mater". Недоставало только баса, и тогда Хотяинцевы пригласили одного из местных молодых людей, помещика Савельева, у которого был изрядный баритон, но музыки он не знал вовсе, и много нам стоило труда, чтобы сколько-нибудь подготовить его к исполнению басовой партии.
После концерта открылся бал, на котором и я отличался, танцуя, как говорится, лихо вальс à deux temps и польку tremblante. Собравшиеся губернские чиновники не хотели верить, что "перед ними был настоящий председатель", и принимали меня за самозванца вроде "гоголевского Хлестакова".
Действительно, я был тогда молод (31 год), а на вид казался еще моложе, между тем, как председателем казенной палаты назначался обыкновенно человек почтенных лет и оставался в этой должности, пока не прогонят, до конца жизни. То были, в великороссийских губерниях, блаженные времена, когда губернатору и председателю казённой палаты откуп платили в виде жалованья, от 10 до 12 тысяч руб. в год только за то, чтобы "они не придирались и смотрели сквозь пальцы на продажу водки пополам водой и в неурочное время дня и ночи".
В Воронеже я пробыл, таким образом, 6 дней и стоял в отличной гостинице Шванвича. В той же гостинице помещался дворянский клуб, в который собирались и дамы, один или два раза, в неделю. Скорому путешествие моему из Воронежа препятствовали, главным образом, переправы во время самого большего разлива рек, особенно в Аксае через Дон, где мне пришлось плыть на баркасе более 12 верст.
Наконец я добрался до Ставрополя и, запасшись, по обыкновению, ружьем, двигался уже оттуда с конвоем.
Из Георгиевска я сделал лишних 35 верст в сторону и заехал в Пятигорск собственно из любопытства взглянуть на знаменитые минеральные источники. Я приехал уже к вечеру и, переночевав в какой-то плохой гостинице, прошёлся по горам, осмотрел Ермоловские ванны, Михайловский источник и, опять через Георгиевск, отправился далее, приехав в тот же день в Екатериноград (117 верст от Пятигорска).
Далее, на расстоянии 100 верст, проезд становился опасным, так что, после 5 часов дня, никого не выпускали из станицы и не давали почтовых лошадей, отчего я во Владикавказ прибыл только на 3-й день; тут случилась опять остановка, впрочем, совершенно случайная. Ожидали приезда из Тифлиса главнокомандующего, который направлялся на лето в экспедицию и потому, кроме фельдъегерей и экстра-почты, никого не пропускали через горы.
Таким образом я пробыл во Владикавказе 4 дня, проводя все время, начиная с обеда, у Алексея Петровича Опочинина, который стоял тут со своей батареей. Его милейшая жена, Варвара Яковлевна, урожденная княжна Орбелиани, известная более под именем Бабали (уменьшительное грузинское имя, соответствующее нашему Варинька), была тогда еще молодая и красивая дама.
По приезде князя М. С. Воронцова во Владикавказ, я представился ему вместе с ожидавшими его главными и местными начальниками. В тот же день наместник пригласил меня к обеду, через сына своего князя Семена Михайловича или как его коротко называли prince Simon, бывшего тогда еще камер-юнкером и числившегося на службе по министерству иностранных дел.
Любезность князя Михаила Семеновича, как хозяина была известна всем, и я был ею очарован. Тут за обедом я в первый раз видел М. П. Щербинина, В. П. Александровского и Э. С. Андреевского, три весьма известные в свое время личности на Кавказе. Все они сопровождали главнокомандующего "в экспедицию против горцев":
Первый в звании директора секретной и походной части канцелярии наместника (эта должность была учреждена, можно сказать, самим государем (Николай Павлович) по следующему случаю, бывшему в 1845 или 1846 году, когда я служил в канцелярии Кавказского комитета, и потому хорошо мне известному.
Рассматривая формуляр Щербинина и заметив, что он является "состоящим при наместнике и владеет благоприобретённым имением в 1000 душ", император Николай Павлович повелел спросить: "чем он занимается и какими средствами приобрел столь значительное имение".
В поступившем на такой запрос донесении объяснено было, что "Щербинин, получив в наследство общее родовое имение, продал свою часть и на вырученные деньги купил другое, которое и числится за ним, как благоприобретенное; занятия же его состоят в заведывании, при разъездах главнокомандующего, делами по секретной походной части".
Тогда последовала Высочайшая резолюция о присвоены ему звания директора секретной и походной части канцелярии наместника. Должность эта долго потом сохранялась, и первым после Щербинина директором походной канцелярии был барон Александр Павлович Николаи);
Второй как чиновник особых поручений, исполнявший обязанности походного казначея;
А третий в качестве домашнего доктора, хотя он числился по особым поручениям при главнокомандующем и вскоре потом был назначен управляющим медицинскою частью гражданского ведомства на Кавказе.
Андреевский был единственный человек, имевший на Воронцова влияние, которым он "позволял себе иногда пользоваться для своих личных видов и выгод". Происходило это от того, что князь Михаил Семенович, сильно заботившийся о своем здоровье, веровал в Андреевского, как доктора, безгранично и, подчиняясь всем его медицинским требованиям, не мог отказать ему и в таких ходатайствах, который до него вовсе не касались.
Князь Воронцов имел, впрочем, полное основание доверять Андреевскому, потому что он был действительно искусный врач, и спас его, между прочим, от серьезной глазной операции, которую собирался делать известный хирург Пирогов (Николай Иванович), когда он был на Кавказе в 1846 году.
Глаз у Воронцова так разболелся во время экспедиции в Дагестане, что опасались за потерю зрения, о чем начальник штаба Коцебу доносил государю. Но Андреевский употребил какие-то меркуриальные (здесь ртутные) втирания и больной излечился радикально.
Наконец я тронулся из Владикавказа в путь через Кавказский хребет и совершил этот трудны переезд по так называемой Военно-грузинской дороге, в первых числах мая, довольно благополучно, при ясной погоде. Спустившись в Квишеты, где имел свою штаб-квартиру полковник Авалов, носивший довольно странный титул начальника горских народов Тифлисской губернии, я уже собственно прибыл в Закавказский край.
Продолжение следует