оглавление канала, часть 1-я
Зойка сердито посмотрела на меня и выдала:
— Ну и чего ты на меня смотришь так, будто у меня на лбу лик святой написан? Не стала я алкоголиком, не пугайся. Но сейчас тяпнуть просто необходимо!
Я выдохнула. Вот это уже было похоже на мою прежнюю Зойку.
Послушно поднялась и пошла к буфету. Достала заветный графинчик с рубиновой жидкостью и две стопочки. Молча поставила всё это на стол и опять уселась на своё место напротив Зойки.
Сестрица, не дожидаясь, пока я разолью наливку, сама взяла графинчик и плеснула в обе стопки почти до самого верха. Подняла свою порцию и с какой-то тоской посмотрела на дно стаканчика. Не поднимая на меня взгляда, пробурчала словно сама себе под нос:
— Ну, за сенокос...
И в два глотка опорожнила маленькую посудину.
Я молча, мелкими глотками, смакуя вкусный напиток, выпила свою порцию. Поставила стаканчик на стол и уставилась на сестру.
Зойка повозила стопку немного по столу нервно подрагивающими пальцами и проговорила, стараясь не смотреть мне в глаза:
— Понимаешь, всё изменилось. Вся моя жизнь, можно сказать, пошла под откос...
Я, не утерпев, вставила свои три копейки:
— Ну, я бы на твоём месте так не драматизировала. Если разобраться, что такого уж страшного произошло?
Зойка так резко качнулась ко мне, чуть не улёгшись на стол грудью, что я шарахнулась назад, впечатавшись в стену за спиной. А сестрица зашипела, словно я ей хвост отдавила, причём не один раз:
— Что, говоришь, страшного произошло?! Да у меня весь мир перевернулся с ног на голову! Я уже не могу понять, что в моей жизни правда, а что выдумка! Чёрт побери, Васька, как ты можешь вообще жить со всем этим?! Словно всё так и должно быть?!
Лицо у неё побелело, а из глаз рвалось зелёное пламя. Ну чисто Змей Горыныч! Я попробовала унять этот просыпающийся вулкан:
— Ладно, Заяц, ты чего... Понимаю, что тебе нелегко принять... — начала было я.
Но она меня прервала, уже чуть спокойнее. Забубнила, словно читала доклад с трибуны, торопливо проглатывая окончания, точно опасалась, что я не дам ей сказать:
— Мне сны снятся странные. Я вижу три луны в небе над своей головой. Мне снятся какие-то битвы, выжженные дотла леса и городища. И все эти сны настолько реальны, что, когда я просыпаюсь утром, чувствую горечь дыма на губах. И ладно бы всё это было только ночью! Видения приходят ко мне и посреди дня! Когда я стою в очереди в магазине, мне из-за стеллажей с консервами чудится волчья морда, а в троллейбусе ловлю на себе угрюмые взгляды каких-то воинов с мечами. Я бы подумала, что схожу с ума, если бы не одно «но». — Я с любопытством уставилась на Зойку, а она продолжила, будто не замечая моего взгляда: — Я могу всё это контролировать, понимаешь?
Я честно помотала отрицательно головой.
Зойка горько усмехнулась.
— Ну чего тебе не ясно? У меня такое чувство, что всё это моё, понимаешь? Точнее, часть меня и моей жизни, словно оно всегда там было, а это я просто куда-то уходила, а сейчас взяла и вернулась. Так понятно?
Теперь мне было понятно. Правда, не всё и не до конца, но... Я так ей об этом и сказала.
— Думаю, всё просто... К тебе начала возвращаться память. Та самая, которая от предков, глубинная. Как-то так. Прости, конкретнее объяснить не умею. Вот Прасковья — та бы смогла всё тебе разложить по полочкам. А мне самой с собой бы разобраться, не говоря уже о том, чтобы ещё кому-то что-то объяснять.
Я думала, Зойка сейчас расстроится или опять впадёт в истерику. Но она как-то настороженно переспросила:
— Прасковья, говоришь?..
Я кивнула, уже чувствуя какой-то знакомый холодок в районе солнечного сплетения. Наверное, поэтому проговорила торопливой скороговоркой, словно мне было больно об этом говорить (впрочем, почему «словно»? Мне действительно было трудно говорить об этом):
— Спросить у неё уже не можем. Она пропала весной. Ушла и спалила свой дом.
Зойка как-то странно посмотрела на меня и проворчала себе под нос непонятное:
— Ну, теперь становится кое-что понятно...
Я вцепилась в неё взглядом.
— Что тебе становится понятно? Ты что-то слышала о Прасковье?
Мне казалось, что я даже забыла, как дышать, ожидая от сестры ответа.
Зойка как-то рассеянно посмотрела на меня, что-то прикидывая в уме. А потом проворчала недовольно:
— Ничего я о ней не слышала. Откуда? Ты же мне ничего не рассказывала.
В её словах прозвучала скрытая обида, а ещё лёгкая фальшь. Но я по опыту знала, что сейчас давить на Зойку не стоило. Она должна сама мне рассказать, всё, что считала нужным и важным.
Я просто покачала головой, тяжело выдохнув:
— А когда бы я тебе могла всё рассказать? Ты уехала и уже год точно забыла о моём существовании. — И тут же торопливо добавила, увидев, как брови сестрицы сошлись на переносице: — Я не обижаюсь. Всё понимаю. Принять ТАКОЕ не каждому по плечу. Так что... — Я развела руками.
Зойка кивнула, внимательно разглядывая графинчик с наливкой. Потом решительно схватила его и плеснула рубиновый напиток в обе стопки. Подняла свою и провозгласила:
— Давай за нас...
Ничего против этого я не имела, поэтому с готовностью выпила свою порцию.
У меня складывалось впечатление, что Зойка на что-то настраивается, словно спортсмен перед прыжком в воду на старте. И дом будто бы замер в ожидании. Не слышно было урчания Агронома, даже ходики на стене словно замерли, медленно отсчитывая секунды.
Сестрица одним махом выпила наливку и поставила стопку на стол, не выпуская её из пальцев. Потом, не глядя на меня, словно стыдясь чего-то, произнесла:
— Я слукавила...
И, набравшись смелости, посмотрела мне прямо в глаза.
Боясь спугнуть эту её решимость, я осторожно спросила:
— Насчёт Прасковьи, да?
Она кивнула головой.
А я опять проговорила, скорее утвердительно, чем в форме вопроса:
— Ты слышала что-то о ней совсем недавно...
Зойка испуганно сморгнула.
— Что ты об этом знаешь?
Я пожала плечами.
— Ничего. Но я знаю тебя. Вижу, что тебя это мучает. — Потом, чуть придвинувшись ближе, проговорила тихо: — Заяц, не держи это в себе, иначе и правда можно сойти с ума. Я знаю только один способ избавиться от этой тяжести: разобраться, что происходит. Самим. Очень осторожно. Вместе. Понимаешь?
Сестра трудно сглотнула и как-то жалобно спросила:
— А сможем?
Я выпрямилась. Тихонько хохотнула и произнесла с улыбкой:
— Никогда не узнаем, если не попробуем. Так что там насчёт Прасковьи?
Зойка фыркнула.
— А тебя не сбить с темы, да? Узнаю свою въедливую сестрицу. Уж коли во что вцепишься — туши свет. — Потом, посерьёзнев, проговорила: — Я по улице вечером с работы шла. Там возле Покровского собора ко мне какой-то странный нищий пристал. Сказал, что... Привожу коротко и почти дословно: «Прасковья велела сидеть тихо и не высовываться». Ну или что-то в таком роде. Мол, что-то пробудили мы. Лично я ничего такого не «пробуждала».
И она посмотрела вопросительно на меня.
Я задумалась. И задала вопрос, которого, похоже, Зойка никак не ожидала:
— А почему ты сказала, что нищий был «странным»?
Сестра склонила набок голову и задумчиво протянула:
— Ну... Вроде бы ничего такого. Нищий как нищий. Седая борода, весь грязный, в рванье, какой-то взлохмаченный, только... — Она на мгновение замолчала, а потом таинственным шёпотом выпалила: — Глаза у него молодые, совсем не как у нищего старца. Я бы даже сказала — живые такие, настойчивые. Будто он хотел, чтобы я это увидела и поняла.
И она уставилась на меня вопросительно, как будто ожидала, что я ей вот прямо сейчас всё и объясню.
А я услышала только одно: молодые глаза.
Сердце учащённо забилось.
Ефим?!
Почему бы и нет?
Только почему Зойка? Почему не я? И почему в городе?
Если мне казалось, что от рассказа Зойки хоть что-то прояснится, то, увы... Всё стало ещё запутаннее. По крайней мере, вопросов только прибавилось.