— Лидия Петровна, тут граница по дальнему углу как пойдёт — по старому забору или по столбикам?
Молодой человек в синей ветровке стоял посреди её участка с жёлтым прибором в руке и ждал ответа так спокойно, будто спрашивал, где у неё стоит чайник.
Лидия Петровна держалась за калитку. Калитку она два года назад выровняла сама, подложила под нижнюю петлю шайбу, чтобы не скребла по бетону. Калитка не скребла. Всё остальное скрипело.
— По какому забору, — сказала она. — Это моя земля.
— Так нам сказали замерить под продажу. — Парень посмотрел в телефон, сверился. — Адрес ваш. Заказчик — Роман Сергеевич и Алла. Половина и половина, делим по живому, мне без разницы, я просто меряю.
Роман Сергеевич. Её Рома. И Алла.
Она не упала, не схватилась за сердце, ничего такого не было. Просто отпустила калитку и пошла в дом, потому что стоять на своей земле, пока чужой человек её режет лазером пополам, было нельзя.
Дачу эту ей отдала мать. Шесть соток в садовом товариществе за рекой, домик в полтора этажа, печка, которую раз в три года надо перебирать, яблоня-китайка у крыльца. Когда Рома женился, Лидия Петровна переписала участок на него. На свадьбу. Чтоб у молодых было своё, куда летом возить ребёнка.
Оформляли у нотариуса. Нотариус, сухой человек в сером, спросил тогда: на одного сына или на обоих супругов? Лидия Петровна сказала — на сына. Не из вредности. Просто земля была материна, бабкина ещё, и хотелось, чтобы она шла по крови, по их фамилии. Алла в тот день кивнула, что да, конечно, на Рому, разумеется.
Десять лет Лидия Петровна эту дачу держала.
Это надо понимать буквально. Молодые работали: Рома в автосервисе, Алла администратором в клинике, оба уставали, по выходным хотели лежать. На даче лежать нельзя. На даче в мае рассада, в июне колорадский жук, в июле забор завалился — сосед на тракторе зацепил, — в августе крыша потекла над верандой. Всё это была она. Вёдра, плёнка, рассада в стаканчиках на её городском подоконнике с февраля.
Деньги на крышу, когда потекло, она тоже нашла сама. Сняла со своей пенсионной заначки, отложенной на зубы, вызвала кровельщика, заплатила, зубы отложила на потом. Роме сказала только: починили, не волнуйся. Не хотела, чтоб у молодых об этом голова болела, у них ипотека за городскую, у них своих забот хватало. Дача — её крест, её и радость, так она это понимала.
И Митя.
Митю ей привозили на всё лето. С трёх лет. Внук рос на её руках: она его кормила, мазала зелёнкой коленки, читала на ночь про крокодила, который проглотил мочалку и солнце. Учила его, где у смородины спелая ягода, а где зелёная, и он таскал ей полные ладошки, давленые, тёплые от солнца. К сентябрю Митя возвращался к родителям загорелый, в цыпках, и долго ещё называл бабушкин дом «наша дача», а городскую квартиру — «где мама».
Лидия Петровна не знала тогда, что слова «наша дача» через несколько лет будут стоить дороже самого дома.
В тот год Рома с Аллой развелись.
Развелись тихо, без битья посуды. Лидия Петровна узнала по факту: сын приехал среди недели, чего раньше не делал, сел на кухне, повертел чашку и сказал, что они с Аллой решили не жить вместе. Митя пока с матерью. Так лучше для всех.
— Лучше, — повторила Лидия Петровна.
— Мам, не начинай.
Она не начинала. Она налила ему борща, потому что он приехал с работы и не ел, и пока он ел, спросила про внука: как теперь, когда она его будет видеть. Рома сказал — да как обычно, мам, что ты, никто Митю у тебя не отнимает, лето твоё.
Лето твоё. Она запомнила и это.
Про дачу в тот вечер не было ни слова. Дача была переписана на Рому, дача была сыновья, и Лидии Петровне в голову не пришло, что землю, которую она десять лет таскала на своём горбу, кто-то будет делить. Она думала о другом — как бы половчее устроить, чтобы Митя всё равно приезжал к ней на лето, развод не развод. Думала, рассаду в феврале как обычно ставить или в этом году поменьше.
Рассаду она в тот год поставила как обычно. Полный подоконник.
Через месяц позвонила Алла. Голос ровный, рабочий, как будто из клиники записывает на приём.
— Лидия Петровна, я хотела, чтобы вы знали от меня, а не от чужих. Я подала на раздел. Дача — совместно нажитое, мы её десять лет содержали и улучшали в браке, крыша, веранда, забор, всё это вложения. Я имею право на половину.
— Дачу мать моя оставила. Я её Роме подарила. Не тебе.
— Подарили Роме. А улучшали мы вдвоём. Юрист говорит, тут всё небесспорно. Я не воюю с вами, я забираю своё.
Лидия Петровна стояла с телефоном у окна. Во дворе сосед снимал с верёвки бельё, синюю рубашку, и аккуратно встряхивал её перед тем, как сложить.
— Что значит — улучшали вдвоём, — сказала она тихо. — Кто плёнку на крышу стелил. Кто рассаду носил. Ты хоть раз за десять лет грядку прополола, Алла.
В трубке помолчали.
— Крышу, между прочим, мы с Ромой деньгами тянули, — сказала Алла. — Вы же сами говорили — починили, не волнуйтесь. Вот и не волнуйтесь.
Лидия Петровна открыла рот сказать, что крышу она сняла со своих, отложенных на зубы, что Рома про это и не знал, — и закрыла. Доказывать, чьи это были деньги, теперь, спустя годы, было унизительно. Чек она не сохранила. Кровельщик был знакомый, без бумаг.
— Вот вы и расскажете это судье, — сказала Алла. И положила трубку.
Лидия Петровна ещё не знала, что главный удар придёт не от невестки, которую можно не любить, а оттуда, откуда она ждать его себе не позволяла.
Она поехала к Роме. Не звонила, приехала — в его съёмную однушку на окраине, где он жил теперь один, без Мити, без Аллы, среди коробок, которые так и не разобрал.
— Рома. Она дачу делит. Бабушкину дачу. Ты понимаешь?
Сын сидел на табуретке, локти на коленях, и смотрел в пол.
— Понимаю, мам.
— Так это надо остановить. Это же подарок, дарёное не делится, любой юрист скажет. Земля наша, она к Алле никакого…
— Мам. — Рома поднял голову, и она увидела, что он всё уже решил, ещё до её приезда. — Мы продаём.
Она не поняла. Стояла и ждала, что он сейчас поправится.
— Алла предлагает не судиться. Продать дачу, деньги пополам. Ей половина, мне половина. Мне как раз на первый взнос, я тут квартиру присмотрел, чтоб Митю забирать к себе на выходные нормально, не в эту дыру. Так быстрее, мам. Суд — это год, нервы, юристы. А так — раз, и всё.
— Раз, и всё, — сказала Лидия Петровна.
— Ну а что эта дача. Ездить туда некому. Ты одна там горбатишься. Тебе же легче будет.
Вот тут у неё внутри похолодело — не от обиды даже, а от того, как ровно, как разумно он это произнёс. «Тебе же легче будет». Десять лет она таскала вёдра, чтобы у него было своё. А теперь это своё надо продать, чтобы ему было легче. И ему правда казалось, что он заботится о ней.
— А Митя, — сказала она. — Митя как же. Он там вырос. Он эту дачу «нашей» зовёт.
— Митя в городе будет. Купим квартиру побольше, ему своя комната будет. Что ему та яблоня.
Что ему та яблоня. Лидия Петровна встала, поправила сумку на плече и пошла к двери. У двери остановилась.
— Я тебя предупреждала, — сказала она. — Когда ты на Алле женился, я говорила: смотри. Ты не слушал.
— Мам, не сейчас.
— Не сейчас, — согласилась она. И ушла.
Она шла к остановке и понимала, что предупреждала зря. Что «я говорила» — самые пустые слова на свете, потому что от того, что она оказалась права, не вернулось ни дачи, ни сына.
Покупатель нашёлся быстро. Тот самый парень в синей ветровке мерил под него — сосед по товариществу хотел прирезать землю, поставить большой дом. Деньги отдавал он. Половину — Роме, половину — Алле. Лидии Петровне в этой сделке места не было: она не собственник, она никто, она бабка, которая десять лет полола чужие грядки.
Подписывали без неё. Ей просто сказали потом дату, когда надо освободить дом от вещей.
В тот день она приехала на участок последний раз.
Стоял конец сентября. Яблоня-китайка осыпалась, мелкие красные яблочки лежали в траве, и никто их уже не собирал — варенье из них варила только она. Лидия Петровна прошла по участку, который завтра переставал быть её, потрогала забор, который сама поднимала после трактора. Забор стоял крепко.
Она обошла грядки. Грядки она с весны не трогала — знала, что продают, рука не поднялась сажать в чужое уже. Бурьян стоял по пояс, лебеда, осот. За десять лет она впервые видела свою землю заросшей и поняла, что вот так она и будет теперь выглядеть всегда: без неё.
В доме она сняла со стены детский рисунок — Митя рисовал, давно, дом и три кружочка: «бабушка, я и яблоня». Свернула, положила в сумку. Сняла с гвоздика над печкой связку сухой мяты, которую сама вязала в июле, понюхала, положила обратно. Мяту новый хозяин выбросит. Пусть. Больше брать было нечего. Печку с собой не возьмёшь.
У калитки она задержалась. Калитка не скребла — шайба под петлёй держала ровно, как она и сделала два года назад. Лидия Петровна постояла, потом приподняла калитку, сняла её с петель совсем и аккуратно прислонила к столбу. Чтоб новый хозяин не мучился, не понимал, почему она не скребёт и не падает. Пусть вешает свою.
Митю она с тех пор видела два раза. Алла увезла его к своей матери в другой город, поближе к новой работе. Рома купил квартиру, побольше, с детской, но Митя в той детской почти не бывает: лето он теперь проводит у другой бабушки, у моря. Звонит Лидии Петровне на день рождения. В прошлый раз спросил вежливо, как чужой:
— Бабушка, а наша дача — её правда продали?
— Продали, Митенька.
— А яблоня?
— И яблоня, — сказала она. — И яблоня.
Положила телефон экраном вниз на стол и долго сидела, сложив на коленях руки, которыми десять лет держала землю, оказавшуюся ничьей.
А правда ли мать была вправе требовать, чтобы подаренная сыну земля осталась в семье ради внука, — или взрослые дети имели полное право продать своё имущество и устраивать жизнь так, как удобно им?