Вечером, когда мастер уже ушел, в квартире еще был бардак. Рыжик весь день прятался. То под ванной, то за шторой, то в дальнем углу спальни, откуда иногда доносилось короткое недовольное «мрр».
Когда за мастером закрылась дверь, хозяйка сначала выдохнула. Потом поставила на кухне миску, насыпала сухой корм и позвала:
— Рыжик, иди. Все, ушел дядька. Можно жить.
Корм постучал о керамику привычным звуком. Обычно этого хватало. Рыжик мог выдержать паузу, потом медленно выйти, подняв хвост. На этот звук он выходил всегда.
В этот раз не вышел никто.
Хозяйка заглянула под диван. Под диваном лежала закатившаяся ручка, серый комочек пыли и кошачья игрушка без хвоста. Рыжика не было. Под кроватью не было. За шторой не было. В шкафу, который он иногда открывал лапой и считал своей тайной квартирой, тоже не было.
— Он спрятался, — сказал сын из коридора. — Он же шума испугался.
Это звучало разумно. Даже слишком разумно для момента, когда в руках у тебя миска, а квартира вдруг становится больше и холоднее.
Хозяйка снова потрясла пакетом корма. Пакет шуршал, кухня молчала.
Потом она заметила, что входная дверь не защелкнулась.
Узкая темная щель, через которую тянуло подъездным воздухом. На лестнице где-то ниже остановился лифт.
— Дверь, — сказала она.
Они вышли на площадку втроем. Хозяйка была в домашних тапках, с миской в руке. Сын светил телефоном вниз по лестнице. Муж звал в пролет:
— Рыжик! Рыжик, кис-кис-кис!
Голос уходил вниз, ударялся о бетон и возвращался пустым. На втором этаже кто-то приоткрыл дверь, посмотрел на миску, тапки, лица и молча закрыл обратно.
Хозяйка спустилась на этаж ниже, потом еще ниже. На каждом пролете наклонялась, смотрела за мусоропровод, под батарею, в темный угол у окна. У подъезда хлопнула дверь.
Во дворе было уже темно. Возле лавки курил сосед. У мусорных баков шуршал пакет. Машины стояли рядами, и под каждой была своя маленькая черная пещера.
— Рыжего кота не видели? — спросила она.
Сосед затушил сигарету о край урны.
— Сейчас? Нет. А что, убежал?
Слово «убежал» неприятно цеплялось. Рыжик не убежал. Он мог испугаться, выскользнуть, выйти в щель, потеряться в подъездном шуме. Но «убежал» звучало так, будто он собрал чемодан и покинул семью по личным причинам.
Они светили фонариками под машины. Звали у подвала. Попросили женщину с собакой посмотреть внимательнее, если та пойдет вокруг дома. Муж нашел ключника, открыли подвальную дверь. Внутри пахло сыростью, трубами и старой пылью. Свет телефона выхватывал кирпичи, паутину, облупленную краску. Из глубины не ответило ни одного «мяу».
Хозяйка присела у кустов и насыпала корм прямо на ладонь.
— Рыжик, ну иди сюда, — сказала она уже тише.
Ночь стала длинной не по часам, а по кругам вокруг дома. Один и тот же подвал. Одна и та же арка. Одна и та же машина, под которую они заглянули три раза. В панике проверяешь уже проверенное, потому что иначе придется признать: следующего понятного действия нет.
К рассвету на двери подъезда появился первый листок с фотографией Рыжика. На снимке он лежал на пледе, щурился и выглядел так, будто прекрасно знает себе цену. Под фото крупно написали: «Пропал кот. Рыжий. Пожилой. Домашний. Просьба сообщить».
Хозяйка прижала листок к стеклу, разгладила скотч ладонью. Угол объявления тут же начал отходить от влажной поверхности.
На следующий день их кухня превратилась в маленький штаб. На столе лежали распечатки, ножницы, скотч, маркер, телефон на зарядке. Выбирали фотографии: на одной Рыжик был слишком сонный, на другой похож на сердитую булочку, на третьей цвет получился темнее, чем в жизни.
— Вот эту нельзя, — сказал сын. — Тут он как будто всех осуждает.
— Он и осуждает, — ответила хозяйка и впервые за сутки почти улыбнулась.
Смех не отменял страха. Просто давал сделать следующий листок.
Они написали в районный чат, потом в чат дома, потом в чат соседнего дома, куда их добавила знакомая знакомой. Кто-то просил приметы. Кто-то писал: «Буду смотреть». Кто-то советовал поставить миску у подъезда. Кто-то сразу прислал фотографию совершенно другого кота и спросил: «Ваш?»
В магазине возле кассы хозяйка попросила повесить объявление.
— Только если не закроет график завоза хлеба, — сказала продавщица, но листок взяла и прикрепила рядом с объявлениями о потерянных ключах и продаже детского велосипеда.
К вечеру телефон завибрировал.
«У нас во дворе вроде ваш рыжий сидит».
Хозяйка схватила переноску. Муж взял фонарик. Сын уже натягивал куртку, одной рукой отвечая: «Где именно?»
Во дворе соседнего дома под машиной действительно виднелись рыжие лапы.
Они замерли. Хозяйка присела, поставила корм, позвала тем голосом, которым дома звала Рыжика к миске, к дивану, к теплому месту возле батареи.
— Рыжик. Рыженький. Иди сюда.
Кот под машиной пошевелился, выглянул, потом вышел весь: рыжий, худоватый, с другой мордой и длинным хвостом без знакомого залома на кончике. Он посмотрел на людей как на неуместную комиссию, резко развернулся и убежал к кустам.
Несколько секунд все молчали.
— Не он, — сказал сын.
Хозяйка убрала корм. Открыла чат и написала: «Спасибо, это не он».
Потом таких сообщений стало больше. «Похожий у школы». «А у вашего была белая грудка?» «Видела утром рыжего, но он быстро убежал». «Вот фото, правда, плохо видно».
Районный чат работал как большой беспокойный радар. Ловил все подряд, шумел, ошибался, но выключить его было невозможно. Первые дни они бегали почти на каждый сигнал. Потом начали спрашивать подробнее: где, во сколько, крупный ли, идет ли к людям, есть ли на хвосте залом. Чужой кот мог отличаться формой ушей, походкой, белым пятном, которого у Рыжика не было. И каждый раз оказывалось, что это не Рыжик.
Лежанка у батареи. Плед с рыжей шерстью. Игрушечная мышь без глаза. Миску сначала убрали, потому что смотреть на нее было невозможно, а потом снова достали: вдруг он вернется, вдруг кто-то позвонит, вдруг надо будет быстро поставить воду и еду.
На холодильнике появился список проверенных мест. Подвалы: первый, второй, третий дом. Кусты у детской площадки. Гаражи. Магазин. Школа. Теплотрасса. Там, где раньше висели магнитики из поездок, теперь висел этот список.
Объявления выцветали. Их переклеивали. На некоторых подъездах объявления снимали дворники. На других кто-то аккуратно писал ручкой: «Видели похожего 12 числа». Хозяйка фотографировала такие пометки, увеличивала, звонила, уточняла, шла.
Иногда ей казалось, что она слышит его дома: будто кот спрыгнул с подоконника, будто коготь задел линолеум, будто в комнате зашуршал пакет. Она поворачивалась, а там было пусто. У батареи пустовала лежанка.
Прошли недели. Потом месяц.
Люди в чатах отвечали уже не так быстро. Новые объявления становились частью подъездного фона рядом с рекламой доставки и просьбой не ставить велосипеды у двери. Хозяйка продолжала проверять телефон не каждую минуту, как в первые дни, но все равно с тем внутренним толчком, от которого холодели пальцы.
Через несколько месяцев, когда слово «пропал» уже стало тяжелым и почти старым, хозяйка снимала с подъездной двери размокшее объявление. Бумага рвалась. Под ней на грязном стекле остался светлый прямоугольник.
— Вы все еще ищете рыжего? — спросил кто-то за спиной.
Она обернулась. Это был дворник из соседнего дома. В руках у него была метла, на куртке — пыль, на лице то выражение, с которым люди не уверены, стоит ли вмешиваться.
— Ищем, — сказала хозяйка.
— Тут недалеко у одного соседа вроде рыжий кот появился, — сказал дворник. — Я не знаю, ваш или нет. Просто видел похожего в подъезде и подумал, вдруг стоит проверить.
Хозяйка достала телефон.
— Где это?
Дворник объяснил: дом неподалеку, подъезд, где он пару раз замечал рыжего крупного кота.
— Вы его видели близко?
— Близко нет. Мельком. Может, подобрали, может, просто похожий.
Теперь еще одна зацепка была проверяемой.
Семья пошла туда. Хозяйка несла переноску. Пластиковая дверца тихо стучала на каждом шаге.
У чужой двери они остановились. За ней было тихо. Потом по полу что-то коротко скребнуло: когти по линолеуму или ножка стула. Все трое услышали это и посмотрели друг на друга.
Сосед открыл не сразу. Сначала щелкнул замок, потом цепочка. На пороге появился пожилой мужчина в сером свитере. Он посмотрел на переноску, на лица, на листок с фотографией, который хозяйка держала в руке.
— Вы к кому?
— Мы ищем кота, — сказала она. — Рыжего. Нам сказали, у вас появился похожий.
Мужчина не захлопнул дверь и не начал оправдываться. Он устало моргнул и открыл шире.
— Заходите. Только не шумите. Он резких голосов не любит.
В квартире было очень чисто и очень тихо. В прихожей у батареи лежали тапочки. На кухне, видимой из коридора, стояла миска с водой и рядом вторая, с кормом. На табурете лежала расческа для шерсти. У стены — пакет наполнителя, аккуратно свернутый сверху.
Сосед прошел вперед и сказал в комнату обычным голосом:
— Рыжий, выйди. К тебе пришли.
— Он как к вам попал? — спросил муж.
Сосед сначала поправил на столе чашку, будто она стояла неправильно.
— Сидел у подъезда. Холодно было. Не прям мороз, но ветер. Я дверь открыл, он не убежал. Я ему колбасы вынес, потом понял, что колбаса ему не корм, пошел в магазин. Пустил погреться. Думал, переночует и уйдет.
— А объявления? — тихо спросила хозяйка.
— Я не хожу далеко, — ответил он. — У нашего подъезда не видел. В чаты я не умею. Соседка потом сказала, что, может, чей-то. Я спрашивал во дворе. Никто не признал.
В комнате что-то шевельнулось.
Сначала показалась рыжая голова. Потом плечи. Кот вышел медленно, как выходят пожилые коты, которые уже не считают нужным доказывать миру скорость. Он остановился у дверного проема и посмотрел на гостей.
Рыжик.
Не похожий. Не «может быть». Он.
Та же широкая морда. Тот же чуть помятый левый ус. Хозяйка присела, но не бросилась к нему.
— Рыжик, — сказала она.
Кот повернул голову на имя.
Этого было достаточно, чтобы у сына дрогнуло лицо. Муж шумно вдохнул и отвернулся к стене, где висел календарь с крупными цифрами.
Рыжик подошел не сразу. Сделал два шага, остановился, понюхал воздух. Потом подошел к хозяйкиной руке, обнюхал пальцы и позволил коснуться лба. Шерсть была чистая, вычесанная. Под пальцами — знакомая теплая тяжесть живого кота, которого уже почти боялись представить живым.
— Господи, — сказала хозяйка совсем тихо.
Рыжик постоял, принял поглаживание, потом развернулся и ушел к креслу у окна. Там лежал плед, рыжий от шерсти. Кот запрыгнул не сразу, сначала поставил передние лапы, подтянулся, устроился боком и положил голову так, чтобы видеть всех.
— Он у вас спит там? — спросил сын.
— Там тише, — сказал сосед. — Я телевизор в наушниках смотрю, чтобы ему не мешать. Он старенький. Ему шум ни к чему.
Хозяйка посмотрела на плед, на расческу, на миску, на пакет корма, на маленькую дорожку рыжей шерсти возле кресла.
— Мы его заберем, — сказал муж после паузы.
Он сказал это осторожно, без вызова.
Сосед кивнул.
— Конечно. Ваш же кот.
Он подошел к креслу, но не взял Рыжика на руки. Хозяйка открыла переноску. Рыжик посмотрел на нее, потом на соседа. В переноску он пошел неохотно, но без борьбы. Он просто стал тяжелым.
Уходили они под тихое:
— Ну, иди, Рыжий. Домой иди.
Миска вымыта. Вода свежая. Старая лежанка у батареи. Плед. Любимая щетка. Открытые двери в комнаты, чтобы он мог проверить свою территорию.
Рыжика выпустили в коридоре. Он вышел, понюхал коврик, прошел к кухне, остановился у миски. Съел несколько гранул и отошел. Потом заглянул в комнату, где раньше спал на кресле, но не запрыгнул. Нюхал углы долго.
— Ничего, привыкнет, — сказал сын.
И это тоже звучало разумно.
Вечером Рыжик спрятался за штору. Не глубоко, не панически, просто выбрал узкое место между тканью и стеной. На зов выходил, но медленно. Гладиться давал, но сам не приходил. Ночью хозяйка проснулась от тихого царапанья.
Она вышла в коридор.
У входной двери сидел Рыжик.
Он не кричал. Не бился. Не метался. Просто сидел у порога, носом к щели, и аккуратно трогал лапой нижний край двери.
— Рыжик, — позвала она.
Кот повернул голову, посмотрел и снова уткнулся в щель.
На следующий день он ел мало. Воду пил. В лоток сходил. Семья следила за этим почти по пунктам: ест ли, пьет ли, не прячется ли слишком надолго, не дышит ли странно. Острой беды не было. Было другое: Рыжик был здесь, но все время выбирал не центр дома, не любимое кресло, не кухню с миской, а дверь.
На третий вечер он опять был у двери.
Хозяйка передвинула миску ближе к коридору. Рыжик съел немного и лег у двери. Муж проверил, плотно ли она закрыта. Сын сказал:
— Может, он туда хочет?
Никто не спросил куда. Все знали.
На четвертый вечер хозяйка нашла в телефоне номер соседа. Он был записан просто: «Рыжик соседний дом». Палец завис над кнопкой вызова.
Она нажала.
Сосед ответил после длинных гудков.
— Да?
— Это мы. Хозяева Рыжика.
— Что-то случилось?
В его голосе сразу появилось напряжение.
— С котом все нормально. Просто... он сидит у двери. Каждый вечер. Ест мало. Мы подумали, может, зайдем к вам. Посмотрим, как он будет у вас.
На другом конце стало тихо. Потом сосед сказал:
— Приходите.
В этот раз переноска казалась тяжелее, хотя Рыжик за эти дни не прибавил ни грамма. У подъезда соседнего дома хозяйка остановилась на секунду. Она смотрела на дверь и не сразу поднялась по ступенькам.
Сосед открыл осторожно. Не потянулся к переноске, не сказал радостно «мой хороший», не сделал ничего, что могло бы выглядеть как победа. Просто отошел в сторону.
— Пускайте.
Дверцу открыли в прихожей.
Рыжик вышел почти сразу. Понюхал коврик, угол стены, ботинки соседа. Потом пошел на кухню, где стояла миска. Съел несколько кусочков корма. После этого прошел в комнату, запрыгнул на плед у кресла, развернулся кругом и лег.
В комнате было слышно, как за окном проехала машина, как на кухне тихо щелкнул холодильник, как Рыжик выдохнул и положил подбородок на лапы. Сосед стоял у стены, будто боялся подойти ближе и все испортить.
— Он дома у нас не ложился так, — сказал сын.
Хозяйка посмотрела на кота. Рыжик не прятался. Не следил за дверью. Просто лежал в месте, которое выбрал, рядом с креслом.
— Чем вы его кормите? — спросила хозяйка.
Сосед оживился, пошел на кухню, достал пакет.
— Вот этим. Сначала взял какой был, потом соседка сказала попробовать помягче. Я еще влажный беру, но он не всякий ест. Этот ест. А этот нюхает и уходит, как будто я ему квитанцию за капремонт положил.
Сын тихо фыркнул.
Они обсуждали корм, воду, лоток, щетку. Хозяйка спросила, есть ли рядом ветеринарная клиника, удобно ли будет отвезти, если понадобится. Сосед сказал, что самому тяжело, но если заранее договориться, он выйдет. Муж предложил помогать с поездками. Сын записал в телефоне марку корма и наполнитель.
— Мы будем покупать, — сказала хозяйка. — И привозить. И к врачу, если что, мы сами. Только вы звоните сразу, если он не ест, прячется, странно дышит, не ходит в лоток или просто вам покажется, что что-то не так.
Сосед кивал на каждом пункте слишком серьезно.
— Я позвоню, — сказал он. — Конечно.
Рыжик поднял голову, посмотрел на всех и снова опустил ее на лапы. На дверь он не смотрел.
Хозяйка подошла к нему. Присела у кресла. Провела ладонью по лбу, по уху, по знакомой рыжей шерсти.
— Мы придем, — сказала она.
Рыжик прищурился.
Они оставили корм, записали номер крупнее на листке и прикрепили его магнитом к холодильнику. Договорились приходить по выходным. Договорились, что если соседу нужно будет уйти надолго или лечь в больницу, он сразу позвонит. Договорились, что за Рыжиком будут смотреть вместе и что он не пропадет второй раз.
Потом хозяйка закрыла переноску.
Пустую.
Пластиковая дверца щелкнула легко, без сопротивления, без рыжего веса внутри. Муж взял переноску за ручку. Сын погладил Рыжика последним, быстро, будто боялся передумать.
На лестничной площадке уже бывшая хозяйка шла вниз медленно. В руках у мужа покачивалась пустая переноска. Она стукнулась о перила один раз, потом второй.
За дверью сосед тихо позвал:
— Рыжий, ужинать будем?