ГЛАВА 12. ПРОИГРЫШ
Инна узнала до обеда в пятницу.
Лариса Викентьева работала в отделе кадров КоролёвСтроя уже девять лет - не подруга, просто знакомая, из тех, с которыми встречаешься на корпоративах и иногда обедаешь в одном ресторане. Инна когда-то помогла ей с устройством племянника на работу в смежную структуру, ничего особенного, один звонок нужному человеку. Лариса запомнила и с тех пор иногда, по собственной инициативе, делилась тем, что казалось ей интересным.
В пятницу она написала в мессенджер: «Инна Петровна, добрый день. Слышала, у вас новая помощница в приёмной? Михаил Александрович лично оформил ей медицинскую программу, причем раньше срока. Говорят, список анализов пришёл от него напрямую, не через корпоративного врача. Необычно, правда?»
Инна прочитала сообщение за рулем, на светофоре. Поставила телефон. Дождалась зеленого и поехала.
Думала о том, что слово «необычно» Лариса написала просто из любопытства,она не понимала, что именно необычно в этой ситуации. Для Ларисы это была офисная сплетня, не больше.
Но для Инны это было другое.
Она свернула к тротуару. Остановила машину. Достала телефон снова.
«Лариса, спасибо. Не могли бы вы узнать, какой именно список анализов? Это важно для корпоративной программы в целом, хочу понять, не пора ли нам пересмотреть стандартный пакет».
Лариса ответила через двадцать минут: «Узнала. Там стандартный набор плюс расширенная генетическая панель. Честно говоря, это дорого для рядового сотрудника. Обычно такое не включают».
Инна смотрела на экран.
Генетическая панель.
Она убрала телефон. Посидела в машине, глядя на пустую улицу перед собой.
Двадцать четыре года она держала это и просто научилась жить с этим так, что окружающие не замечали.
А теперь, что? генетическая панель? Личный список от Михаила. Не через корпоративного врача.
Она уже знала, что в этом списке. Знала так же точно, как знала собственное имя.
Вадим не взял трубку.
Первый звонок и длинные гудки, потом голосовая почта. Инна не оставила сообщение.
Второй звонок через пятнадцать минут. То же самое.
Третий через час. Гудки. Голосовая почта.
Она убрала телефон.
Вадим сказал ей в среду: я ухожу. Сказал ясно, без двусмысленностей, как умел говорить, когда принимал решение окончательно. Она думала, что он имел в виду, что больше не будет помогать. Что прикрывать её не станет. Но он имел в виду другое. Что просто уйдёт. Совсем. Из телефона, из жизни, из той негласной конструкции, которую они выстраивали двадцать четыре года.
Она сидела в машине на пустой улице и думала, что за двадцать четыре года это был первый раз, когда она позвонила ему три раза подряд. Раньше она никогда не звонила больше одного раза и это было правилом, которое она сама установила: не показывать нужду, не показывать зависимость. Расчет, не слабость.
И вот- три звонка. Голосовая почта. Тишина.
Она завела машину. Поехала домой.
Пока ехала думала не о Вадиме. Думала о Михаиле.
Что она может сделать? Поговорить с Анной раньше, чем та сдаст анализы? Убедить не сдавать? На каком основании, наверное, Анна не знает ничего, и подозрительный разговор с незнакомой женщиной только насторожит её.
Выехать куда-нибудь на выходные, придумать причину, чтобы Анна не попала в лабораторию в субботу? Но это отсрочка на день, максимум на три. Не решение.
Остановить Михаила? Поговорить с ним напрямую, раньше результатов? Но как, что сказать? «Не делай этого анализа»? Это признание.
Инна ехала в пробках и понимала, что ни один из этих путей не ведёт туда, куда ей нужно. Все они ведут в одно место к разговору, которого она двадцать четыре года избегала.
За ужином Михаил был молчаливее обычного.
Это было нормально, он часто молчал за ужином, особенно в конце рабочей недели. Инна обычно не обращала внимания. Ела, просматривала почту в телефоне, иногда говорила что-то необязательное про дом или про знакомых.
Сегодня она не смотрела в телефон.
Она смотрела на Михаила.
Он ел медленно, думал о своем. Иногда поднимал взгляд на тарелку, на окно, на стену напротив. Ни разу не на неё.
За двадцать один год она изучила каждую его черту. Морщины у глаз, которых раньше не было. Седина на висках, которая появилась постепенно и которую он никогда не красили - просто принял. Манера держать вилку чуть иначе, чем большинство людей, он сам не замечал. То, как он моргает, когда думает о чём-то сложном и чуть медленнее обычного.
Сейчас он моргал медленно.
Инна смотрела на него и думала: двадцать один год рядом. Двадцать один год она была его женой в полном смысле этого слова, вела дом, принимала гостей, ездила с ним на деловые ужины, знала его расписание лучше, чем он сам. Она была хорошей женой. По всем внешним признакам очень хорошей.
Но было одно, чего она сделать не могла. Одно, что стояло между ними всё это время, невидимое, как стекло в открытом окне и есть, и не видно.
Девочка в красной куртке.
Михаил поднял взгляд, случайно, просто посмотрел в её сторону. Их взгляды встретились на секунду.
Он ничего не сказал. Она тоже.
Он снова опустил взгляд на тарелку.
И в эту секунду, в эту конкретную тихую секунду за ужином в большой кухне загородного дома, где тикали часы и за окном темнело мартовское небо, — Инна Королёва поняла.
Не умом она давно знала умом. А именно очувствовала.
Она проиграла.
Не сегодня и не вчера, а гораздо раньше. Может быть, в тот день, когда взяла десятилетнюю девочку за руку и посадила в машину. Может быть, ещё раньше, когда впервые подумала об этом и не остановила себя.
Она проиграла тогда. Просто двадцать четыре года не знала об этом.
— Михаил, — сказала она.
Он поднял взгляд.
— Всё в порядке, — сказала она.
Он кивнул. Снова опустил взгляд.
Инна убрала салфетку с колен. Встала.
— Я, пожалуй, лягу пораньше. Устала.
— Хорошо, — сказал он.
Она вышла из кухни. Поднялась на второй этаж. Вошла в спальню.
Легла. Закрыла глаза.
Не спала.
Лежала и думала: есть ещё один путь, который она не рассматривала. Не остановить. Не убежать. Не спорить.
Прийти первой.
Рассказать Михаилу самой до результатов, до того, как он узнает из бумаги. Самой. Своими словами. Это не спасет ничего и она понимала. Но это другой разговор, чем тот, который будет, если он узнает без неё.
Она думала об этом долго. Почти до утра.
И так и не решила.
В субботу утром Анна ехала в лабораторию.
Метро в субботу было полупустым: свободные сиденья, тихие вагоны, редкие пассажиры с сумками. Анна сидела у окна, держала в руках направление на анализы.
Перечитывала список.
Она несколько раз за вчерашний день возвращалась мыслями к этой бумаге. Что-то в ней не давало покоя, однако не пугало. Как заноза, которую не видишь, но чувствуешь.
ДНК-анализ. Генетическая панель.
Она погуглила вечером что это, зачем, в каких случаях назначают. Прочитала про наследственные заболевания, про генетические риски, про то, что некоторые компании включают это в расширенные медицинские пакеты для сотрудников.
Всё логично. Всё объяснимо.
Но почему тогда Валентина Игоревна сделала паузу, ту маленькую паузу, на секунду дольше, чем нужно для простого ответа, когда Анна спросила про этот пункт?
Анна смотрела в окно вагона: темный тоннель, редкие огни, собственное отражение в стекле.
Своего отца она не помнила. Совсем. Это была пустота. Место, которое должно было быть занято, но никогда не было.
Людмила Андреева, которую она называла мамой, говорила: «Твои родители умерли, когда ты была маленькой. Ты не помнишь». Анна не спорила. Ей было десять лет, когда она оказалась в Каменке - достаточно, чтобы помнить, что было до. Но что именно было до - в памяти оставались только обрывки, размытые, ненадежные. Большая квартира. Запах чего-то. Чьи-то руки — большие, теплые. Голос.
Больше ничего.
Поезд замедлился. Следующая станция - её.
Анна убрала направление в сумку. Встала.