Глава 1
Галина Сергеевна услышала это не от дочери. Не от зятя. Даже не от врача.
Она услышала это от соседки по лестничной клетке, Риммы Павловны, которая стояла у подъезда с пакетом кефира и говорила кому-то в телефон:
– Да, Настенька-то, внучка Галинина, совсем плоха. Почки, говорят. Пересадка нужна.
Пакет с продуктами выскользнул из рук. Яйца разбились прямо на ступеньке, желток потёк по серому бетону, и Галина Сергеевна смотрела на этот желток, потому что смотреть на Римму Павловну не могла. Не получалось.
Римма обернулась, прижала телефон к груди.
– Галь, ты чего? Я думала, ты знаешь...
Галина Сергеевна знала многое. Знала, что у зятя Виктора новая машина в кредит. Знала, что дочь Лена перестала звонить по четвергам, как раньше, и теперь звонила только по воскресеньям, коротко и сухо. Знала, что восьмилетняя Настя последние полгода бледная, худенькая, с синяками под глазами. Но про почки не знала.
А должна была.
Дома она села на табуретку в кухне и просидела так минут сорок. Чайник не ставила. Свет не включала. За окном октябрь раскрашивал клёны в ржавый цвет, и в квартире пахло этой осенью: прелыми листьями с балкона, остывшей кашей с утра, чем-то кисловатым из холодильника.
Потом набрала Лену.
Дочь ответила на пятом гудке. Голос был ровный, будто отрепетированный.
– Мам, привет. Всё нормально.
– Лена, я знаю про Настю.
Тишина. Такая тишина, в которой слышно, как где-то далеко, в Лениной квартире, работает телевизор. Мультики. Настя смотрит мультики, а у неё отказывают почки, и мать молчит в трубку.
– Кто тебе сказал?
– Неважно. Почему я узнаю последней?
– Мам, мы не хотели тебя расстраивать.
Галина Сергеевна стиснула телефон до хруста в пальцах. Не хотели расстраивать. Вот, значит, как это теперь называется. Когда ребёнку нужна пересадка почки, а бабушке говорят «всё нормально».
– Я приеду завтра, – сказала она.
– Мам, не надо. Мы справляемся. Виктор всё решает.
– Я приеду завтра, – повторила Галина Сергеевна и повесила трубку.
Она не плакала. Плакать было некогда. Она открыла шкаф, достала старую дорожную сумку, ту самую, с которой ездила к сестре в Воронеж, и начала складывать вещи. Две кофты, тёплые носки, халат. Паспорт. Полис.
В кармане сумки нашарила конфету «Мишка косолапый», завалявшуюся с прошлой поездки. Положила обратно. Для Насти.
***
Лена жила в Калуге. Два часа на электричке, потом маршрутка. Галина Сергеевна ехала и смотрела в окно на мелькающие дачные посёлки, облетевшие берёзы, серые заборы. В вагоне пахло мокрой одеждой и чем-то железным, и женщина напротив ела варёное яйцо, аккуратно снимая скорлупу на газету.
Галина Сергеевна вспомнила, как возила маленькую Лену на электричке к бабушке в деревню. Лена прижималась к ней тёплым боком, дышала в шарф и засыпала под стук колёс. Ей тогда было столько же, сколько сейчас Насте. Восемь лет. Возраст, когда веришь, что взрослые всё могут исправить.
А могут ли?
Лена встретила её у подъезда. Постарела. Не внешне, нет, ей всего тридцать шесть, и лицо гладкое, и волосы собраны в аккуратный хвост. Но глаза. Глаза были как у матери, когда та похоронила отца: сухие, тусклые, без дна.
– Зачем приехала, мам?
– К внучке. Или мне нужно разрешение?
Лена отвернулась, поправила куртку, хотя та сидела ровно.
– Пойдём.
Квартира была чистая, светлая, с новыми обоями в цветочек. На кухне жужжала посудомоечная машина. В коридоре стояли мужские ботинки сорок четвёртого размера, начищенные до блеска. Виктора дома не было.
А Настя сидела на диване в гостиной, закутанная в плед, и рисовала в альбоме. Увидела бабушку и улыбнулась. Тонко, одними губами.
– Бабуль!
– Настюша.
Галина Сергеевна присела рядом, обняла внучку и почувствовала, какая та лёгкая. Невесомая почти. Кости и кожа. Под пледом острые коленки, тонкие запястья с фиолетовыми прожилками вен.
– Я тебе конфету привезла. «Мишка косолапый».
– Мне нельзя шоколад, – сказала Настя серьёзно. – Но спасибо.
И вот от этого «мне нельзя шоколад», сказанного восьмилетним голосом без жалобы, просто как факт, у Галины Сергеевны что-то внутри оборвалось. Как верёвка, на которой сушили бельё в деревне. Раз, и всё на землю.
Вечером, когда Настя уснула, они сели на кухне. Лена поставила чайник. Галина Сергеевна ждала.
– Ну, рассказывай.
Лена достала из шкафчика две чашки. Поставила. Налила кипяток. Бросила пакетики. Всё это медленно, тщательно, будто каждое движение оттягивало момент, когда придётся говорить.
– Диагноз поставили в мае. Хроническая почечная недостаточность. Третья стадия. Нужна пересадка.
– От живого донора?
– Да. Или ждать очередь. Но очередь, мам... Врач сказал, у нас год, может полтора. На диализе она протянет, но это не жизнь. Три раза в неделю по четыре часа. Ты бы видела, как она лежит там, подключённая к этим трубкам. Не жалуется. Вообще не жалуется. Рисует.
Лена замолчала. Отвернулась к окну.
– Я проверилась. Не подхожу. Группа крови не та.
– А Виктор?
– Виктор... Виктор сказал, что у него бизнес. Что он не может лечь на операцию и выпасть на два месяца. Что он зарабатывает деньги на лечение.
Галина Сергеевна сжала чашку обеими руками. Чай был горячий, обжигал ладони, но она держала.
– На лечение, значит.
– Мам, не начинай.
– Я ничего не начинаю. Какая у Насти группа крови?
– Вторая положительная.
– Как у меня.
Лена обернулась.
– Мам...
– Я хочу провериться.
– Тебе шестьдесят два года.
– И что?
– Это серьёзная операция. Общий наркоз. Восстановление. У тебя давление, у тебя колени.
– У меня внучка, – сказала Галина Сергеевна. – Которой нельзя шоколад.
Лена опустила голову. Плечи мелко дрожали, но ни звука. Она разучилась плакать вслух, подумала Галина Сергеевна. Когда успела?
На следующий день Галина Сергеевна поехала в областную больницу. Одна. Лена предлагала поехать вместе, но голос у неё был такой, будто она предлагает из вежливости и надеется на отказ.
Больница пахла хлоркой и столовской едой. По коридору ходили люди в бахилах, и где-то капала вода из незакрытого крана. Галина Сергеевна сидела под кабинетом нефрологии и разглядывала плакат о вреде курения. Она никогда не курила, но плакат всё равно читала, потому что надо было куда-то девать глаза.
Врач оказался молодой, лет тридцати пяти, с усталым лицом и родинкой на левой щеке. Звали его Артём Игоревич.
– Вы хотите стать донором для внучки?
– Хочу.
– Вам шестьдесят два.
– Все это говорят, будто я не знаю.
Он усмехнулся. Не обидно, а как-то по-доброму, как будто видел таких бабушек не впервые.
– Нам нужно провести полное обследование. Анализы крови, мочи, УЗИ почек, КТ, ЭКГ, консультация кардиолога. Если всё в порядке, тогда решаем дальше. Но я должен предупредить: в вашем возрасте риски выше. Восстановление дольше. С одной почкой жить можно, но образ жизни придётся скорректировать.
– Я всю жизнь корректирую, – сказала Галина Сергеевна. – Привыкла.
Обследования растянулись на две недели. Галина Сергеевна ездила в больницу через день. Сдавала кровь натощак, лежала в аппарате КТ, который гудел и щёлкал, как стиральная машина на отжиме. Сидела в очередях. Ела в больничном буфете котлеты, похожие на картон.
Вечерами возвращалась к Лене и садилась рядом с Настей. Внучка рисовала кошек. У неё были целые альбомы кошек: рыжих, серых, полосатых, в шапках и без. На вопрос «почему кошек?» Настя ответила: «Потому что они мягкие».
Однажды Галина Сергеевна спросила:
– Настюш, а ты знаешь, зачем бабушка ходит в больницу?
Настя подняла голову от альбома. Глаза серьёзные, взрослые не по годам.
– Знаю. Мама думает, что я маленькая и не понимаю. Но я слышу, как она ночью разговаривает с папой по телефону.
Галина Сергеевна погладила внучку по волосам. Волосы были тонкие, сухие, пахли детским шампунем.
– Не бойся, – сказала она.
– Я не боюсь, – ответила Настя. – Я рисую.
Зять появился в пятницу вечером. Вошёл шумно, с пакетами из супермаркета. Высокий, широкоплечий, с аккуратной бородкой и запахом дорогого одеколона. Поцеловал Настю в макушку, кивнул Галине Сергеевне.
– Здрасьте, Галина Сергеевна. Давно не виделись.
– Давно, – согласилась она.
За ужином молчали. Виктор ел борщ, который сварила Галина Сергеевна, и хвалил. Лена ковыряла хлеб. Настя пила кисель через трубочку.
После ужина, когда Настя ушла в комнату, Виктор сел напротив Галины Сергеевны и сложил руки на столе. Руки большие, ухоженные, с обручальным кольцом на правой.
– Лена мне сказала, что вы хотите... ну, эту операцию.
– Хочу.
– Галина Сергеевна, вы серьёзная женщина, и я вас уважаю. Но давайте будем реалистами. Вам за шестьдесят. Операция сложная. Зачем рисковать, когда можно подождать? Я нашёл клинику в Москве, там очередь меньше. Деньги найдём.
– Сколько ждать?
– Ну... Полгода, может восемь месяцев.
– А врач сказал, что диализ в её случае, с учётом возраста и динамики, может не дать нужного времени. Ты это знаешь?
Виктор поморщился.
– Врачи всегда перестраховываются.
– Виктор. Ты проверялся на совместимость?
Пауза. Он потёр переносицу.
– Я не могу. У меня контракт на три объекта. Если я лягу, всё рухнет. Кто будет платить за лечение? За квартиру? За кредит на машину?
– На машину, – повторила Галина Сергеевна.
Она не повысила голос. Не нужно было. Виктор отвёл взгляд первым.
– Вы не понимаете.
– Я понимаю больше, чем ты думаешь.
Она встала, вымыла свою чашку и ушла в комнату. За стеной Настя кашляла. Сухо, надрывно, будто что-то застряло в горле и никак не выходило.
Артём Игоревич позвонил в среду утром.
– Галина Сергеевна, результаты готовы. Приезжайте.
Она поехала одна. Опять. В электричке рядом сел старик с газетой и заснул, уронив голову на плечо. Газета сползла на пол. Галина Сергеевна подняла и положила ему на колени.
В кабинете врач разложил бумаги веером.
– Совместимость хорошая. Группа крови совпадает, перекрёстная проба отрицательная, что в нашем случае хорошо. Почки у вас, учитывая возраст, в приличном состоянии. Левая чуть лучше правой, пересаживать будем правую.
Он посмотрел на неё.
– Но.
Всегда есть «но». Галина Сергеевна это знала.
– Кардиолог нашёл аритмию. Не критичную, но она повышает риск осложнений при наркозе. Это не запрет, это предупреждение. Решение за вами и за консилиумом.
– Когда консилиум?
– Через неделю. Но, Галина Сергеевна, я обязан сказать: если консилиум одобрит, операция будет не простой. Восстановление займёт минимум два месяца. И потом, с одной почкой, вам нужно будет следить за собой строже. Диета, контроль давления, регулярные обследования.
– Я согласна.
– Вы даже не дослушали.
– Я дослушала главное. Совместимость есть. Остальное, как говорила моя мать, приложится.
Артём Игоревич снял очки, протёр их полой халата.
– У меня бабушка была похожая на вас. Упрямая.
– Это не упрямство, – сказала Галина Сергеевна. – Это необходимость.
Когда она рассказала Лене, дочь не обрадовалась. Не заплакала. Она побледнела и села на стул, как будто из неё вынули стержень.
– Мам, а если с тобой что-то случится?
– А если с Настей?
Лена закрыла лицо руками.
– Я не могу так. Не могу выбирать между тобой и дочерью.
– Тебе не нужно выбирать. Я уже выбрала.
Это были дни тихой войны. Лена ходила по квартире с каменным лицом, готовила обеды и ужины, стирала, убирала, и каждое её движение говорило: «Я против». Виктор звонил откуда-то с объекта, говорил бодрым голосом, что нашёл ещё одного врача, который сказал, что можно подождать. Галина Сергеевна слушала и молчала.
А Настя рисовала.
В четверг вечером, после диализа, внучка лежала на диване и не рисовала. Просто лежала, глядя в потолок. Лицо серое, под глазами тени.
– Бабуль.
– Что, Настюш?
– Мне сегодня было больно. Когда иголку вставляли. Обычно терплю, а сегодня не смогла. Заплакала.
Галина Сергеевна села рядом, взяла её руку. Маленькая рука, на сгибе локтя синяк от иглы, потемневший, с жёлтыми краями.
– Ты смелая, Настя.
– Я устала быть смелой.
Пять слов. Галина Сергеевна повторяла их про себя всю ночь, лёжа на раскладном диване в гостиной, глядя в темноту, где мерцал зелёный огонёк роутера. Я устала быть смелой. Восемь лет. И устала быть смелой.
Утром она позвонила Артёму Игоревичу.
– Когда консилиум? Я готова.
Далее глава 2: