Виктор Дмитриевич Дувакин (13.03.1909–21.06.1982) - филолог-литературовед, педагог, архивист, историк культуры. Почти полтора десятилетия — с марта 1967 до января 1982 года — он записывал на магнитную ленту рассказы заслуженных ветеранов о временах их молодости и сумел разговорить за это время более трехсот человек. С нашим земляком Арием Давидовичем Ротницким он провёл как минимум семь зафиксированных на плёнку бесед. Беседа записана 16 января 1975 и опубликована 29 мая 2025. Появились эти записи гораздо позже выхода опубликованной на канале первой статьи. Впервые об их существовании я услышал на одной из лекций Сергея Ивановича Гусева в ТИАМ. Когда ознакомился с ними лично, то был приятно поражён тем, насколько тщательно успел изучить их тульский писатель, им также оставлены примечания к некоторым моментам бесед. Замечательная детская экскурсия в Ясную Поляну 26 июня 1907 года. Я сам писал письмо: «Душевно уважаемый Лев Николаевич! Комиссия детских развлечений в городе Туле хотят
Виктор Дмитриевич Дувакин (13.03.1909–21.06.1982) - филолог-литературовед, педагог, архивист, историк культуры. Почти полтора десятилетия — с марта 1967 до января 1982 года — он записывал на магнитную ленту рассказы заслуженных ветеранов о временах их молодости и сумел разговорить за это время более трехсот человек.
С нашим земляком Арием Давидовичем Ротницким он провёл как минимум семь зафиксированных на плёнку бесед.
Беседа записана 16 января 1975 и опубликована 29 мая 2025.
Появились эти записи гораздо позже выхода опубликованной на канале первой статьи. Впервые об их существовании я услышал на одной из лекций Сергея Ивановича Гусева в ТИАМ. Когда ознакомился с ними лично, то был приятно поражён тем, насколько тщательно успел изучить их тульский писатель, им также оставлены примечания к некоторым моментам бесед.
Замечательная детская экскурсия в Ясную Поляну 26 июня 1907 года.
Я сам писал письмо: «Душевно уважаемый Лев Николаевич! Комиссия детских развлечений в городе Туле хотят устроить к вам поездку. Но мы предварительно просим вас нам ответить, будем ли мы у вас желанными гостями, не доставим ли мы вам беспокойства своим присутствием. Нас приезжает четыреста — пятьсот человек. Легкую закуску мы берем с собой. Нам только нужно организовать детское чаепитие. Ждем вашего ответа. Преданный вам, А. Д. Ротницкий»
Через несколько дней я получил письмо за подписью Игумновой, художницы, которая (потом я впоследствии узнал, что она была одновременно его секретарем) сообщила, что Лев Николаевич просит вам передать, что он будет очень рад видеть у себя детей и что в хозяйстве у них только три-четыре самовара, и они постоянно в обращении, но надеется, что они сумеют этими самоварами обеспечить чаепитие детям.
Когда я получил это письмо, срочно собрал своих руководителей и сказал, что согласие Льва Николаевича есть, так что мы будем действовать. Но все-таки чтобы повезти большую массу детей — пятьсот человек — надо было все подготовить, так как мы принимали всех детей, кто приходил, это не были организованные группы, а приходили, кто хотел. Распределили по полу: мальчики отдельно, девочки отдельно, а группировались они уже сами. Кто по улицам — живут на одной улице, кто из одной школы и так далее. А паспортами служили у них повязки цвета знамени Вот был зеленый флаг — пятьдесят человек получали зеленые повязки, и руководитель тоже получает зеленую повязку. Он уже эту группу организует, он всех их и опрашивает, чтобы быть в курсе дела, кто у него есть.
Один руководитель, взрослый и были у него помощники. Затем у нас была комиссия питательная, так сказать, они должны были организовывать чаепитие, раздать продукты, которые мы с собой привозим: хлеб, чай, сахар… Это была комиссия отдельная, хозяйственная.
Нам надо было еще получить разрешение от железной дороги на получение отдельного поезда, который бы привез детей, чтобы его поставили на запасный путь, и поезд должен был ожидать возвращения детей обратно.
Помощь нам оказывал инспектор народных училищ Василий Федорович Андреев. Это был умный старик. Он очень охотно помогал. У него никакого аппарата не было канцелярского. Ему приходилось самому выписывать целую кучу всяких документов: на каждые пятьдесят человек ведомость из четырех частей — корешок, потом еще три ведомости — туда и обратно.
Фамилии не записывали. Пятьдесят человек — такая-то школа — и все. Он писал по школам. А мы принимали всех, кого угодно. А он имел право давать на школы, так он и давал на школы. Пятьсот человек набирали и уже распределяли сами, как мы находили нужным. «Ну, куда вы едете на этот раз?»— «Едем мы в Козлову Засеку». Я на него смотрю: что будет дальше. Старик был очень умный. Он на меня посмотрел лукаво, ничего у меня не спросил. «Ну хорошо». — Садится, пишет. Выписал мне все эти документы, пожелал счастливого пути.
Заказывал хлеб у Филипповской булочной, надо было, чтобы привезли к шести часам утра, к отходу поезда, и колбасу (Шанин там был такой, колбасная фабрика), и сахар, чай — все это привозилось к шести часам утра, ко времени отхода поезда.
Девятнадцатого вечером начинается проливной дождь. Двадцатого числа, видно, нам ехать уже не придется. Значит, мне надо было сейчас же лететь на станцию к начальнику станции и заявить ему, что поехать не можем, телеграфируйте в Управление железных дорог в Калугу, что мы переносим на двадцать второе. Он, значит, телеграфирует.
Но дети же не знают. Им сказали на 20-е число. Дождь — не дождь — они все равно собираются. Так что надо было бежать самому туда на площадку и всех детей предупреждать: «Бегите домой, в дождь не поедем». Двадцать второе — то же самое повторилось: опять проливной дождь. И мы вот на двадцать шестое назначили и решили: что бы ни случилось, а мы едем. Двадцать шестого тоже ночью был дождь, а утром все-таки уже нет.
Дети уже стали прибывать на площадку с пяти часов утра, со всех углов бежали дети, с узелками, как им было сказано: взять с собой продовольствия на целый день, взять с собою кружку для чаепития.
Прибежали, а они уже знали своих руководителей, и каждый бежал к своему руководителю, а он уже имел флаг и имел банты, и сейчас же повязывали им на рукаве банты, устанавливали группами. Но детей собралось… Мы ожидали — максимум должно было быть пятьсот человек, а у нас идут и идут — и уже и шестьсот, и семьсот. И уже мы прямо с ума сходим — что мы будем делать? Нас же очень мало. Родители, которые провожали детей, стали умолять, чтобы не отменяли поездку, чтобы ехали. «Некоторые поедут вам помогать там, а здесь мы вам поможем. Одним словом, не отменяйте».
Ну, я и решил рискнуть. Человек был храбрый. Повезу!
Значит, построились дети, веселые, с пением песен пошли на станцию. А от площадки этой, Арсенального сада (в Заречье, был Арсенальный сад, он же собачий, рядом с оружейными складами Арсенала) до тульского вокзала — тоже полтора или два километра было и тоже пешком нужно было идти.
На тульском вокзале на специальной платформе выстроен был поезд — восемь вагонов считалось. Но дети же маленькие, так что мы грузили в эти восемь вагонов всех. Железнодорожники нам очень помогали. Они все, вообще, очень хорошо относились. Всех погрузили. Теперь, я устроил обход всех вагонов, предупредил детей, что мы едем к Льву Толстому, чтобы они знали, в его усадьбу, родовое имение. Там у него и клумбы с цветами, и сады с яблоками. Чтобы никто ничего не трогал в усадьбе, чтобы все было аккуратно, чтобы ходили по дорожкам. Вообще, чтобы вели себя образцово, чтоб мне не пришлось за них краснеть. Они мне все обещали, что «будем хорошо себя вести».
Софья Андреевна была в восхищении, какой порядок — такая масса детей, и так они себя образцово вели: ничего не повредили. Она была восхищена дисциплиной детей.
Когда мы ехали, а дорога не такая уж и длинная, дети весело пели и шумели, флаги выставляли в окно и смущали очень встречные поезда, потому что те не знали, что это такое — может, сигнал, остановить поезд надо. Но у нас красных флагов не было, но бордовый был, его можно было тоже принять за красный. Когда они увидели, что дети, и они поняли, что что-то детское, поезда не останавливались, шли. Но потом меня предупреждали, уже на следующий раз: «Флаги не выставляйте, а то поезда встречные приходят в смущение: что им делать? может, остановить поезд надо?»
Доехали мы до Козловой засеки. Высыпали все. Наша детвора заполнила весь вокзал, прямо густо стало от детей. Но Лев Николаевич, ожидая нашего приезда, послал все-таки детей на станцию из Ясной Поляны, мальчиков. Он их предупредил, что приедут из Тулы дети, послал их несколько человек на станцию узнать, приедут или не приедут. И вот ко мне подбежали несколько мальчиков из Ясной Поляны. Им сказали, к кому обратиться. Они спрашивают: «Можно побежать в Ясную Поляну, сказать, что вы приехали?» Я говорю: «Бегите скорее и сообщите. Пусть знают, что мы приехали». Так что уже эстафета побежала туда.
Детей построили опять по отрядам. Все продукты, которые привезли, погрузили на подводы, и мы тронулись в путь. В Ясной Поляне я не был. Не хотел быть назойливым, и поэтому для меня это была первая поездка. Я волновался очень: как нас встретит Лев Николаевич? Это был для нас вопрос очень серьезный.
Но мы не знали, что он тоже там очень волновался. После это мы все узнали. И вот двинулись мы довольно быстро, в особенности мои отчаянные ребята, которые у меня все были собраны под одним зелёным флагом Они у меня значились как разведчики, и я их гонял по всяким делам, потому что иначе они мешали во всем и всюду путались. Так я для того, чтобы они были мне не помехой, а помощниками, из них сделал разведчиков, они получили у меня звание такое серьезное и должны были выполнять все мои поручения. И вот я их гонял по всяким делам: «Беги к такому-то флагу, скажи то-то», «Беги к такому-то флагу, скажи то-то». Этим — чтобы подтянулись, тем — чтобы не спешили. Одним словом, у меня все время они менялись.
Подходили мы к Ясной Поляне уже часов около девяти. Первые прибежали разведчики. Льва Николаевича не было. Софья Андреевна вышла и Александра Львовна, дочка. Александра Львовна заявила: «Пойду папа́ скажу, что дети прибыли». А он там сидел работал. И через некоторое время Лев Николаевич показался. Солнце уже светило вовсю. Когда он на площадку вышел, солнце его осветило всего, и получилось, что он взволнованный вышел.
Я уже был первым, а дети подходили и подходили и распределялись по дорожкам. А я первый был с зеленым флагом. Он понял, что я распоряжаюсь всем этим. Он поздоровался и говорит: «Когда вы из Тулы выехали?» Я сказал. «Как ехали дорогой?» Я тоже рассказал. «Как шли?» Одним словом, он все волнение снял, очень просто стал разговаривать, очень простые задавал вопросы, и волнение у нас понемножечку улеглось. Думали, величественный какой-то будет, очень строгий, а он оказался очень простой, доступный, и все его вопросы были жизненные и тоже простые. А дети, в особенности мальчишки, уже разузнали, подбегают ко мне: «Лев Давидович, здесь, говорят, где-то есть речка и можно выкупаться!» Он с недоумением смотрит: «Что такое — Лев Давидович?». Я говорю: «Это я — Лев Давидович»— «Ага, так вы Лев Давидович! Так мы с вами тезки? Так это хорошо». Ну, думаю, тезки-то тезки, да разница-то уж очень велика, между тезками (со смехом). Но то, что он сказал «хорошо»— это было мне приятно, что «хорошо» он сказал. Он говорит: «Хорошо! Ребята, кто хочет купаться?» Они все: «Мы хотим все купаться!» — «Ну, давайте, пойдемте купаться». И вот сейчас же мальчиков собралось свыше четырехсот человек.
Мне не было известно, что Воронка — еще два с половины километра от усадьбы. Если бы я знал, я бы протестовал. Но я там не был и не знал. Руководил сам Лев Николаевич. Пошли дорогой. Остальные, девочки — остались с руководителями. С нами пошли мужчины-руководители.
Доро́гой Лев Николаевич был очень оживлен, вступал с детьми в беседу, устраивал игры: в перегонки показывал борьбу, как нужно бороться, опрокидывал их — в общем, всякие фокусы дорогой показывал.
И когда мы прибыли на место, к реке Воронке, там оказалась плетеная купальня, вроде как корзину делали. Ну, это купание мы предоставили для самых маленьких, а все остальные ребята моментально разделись, и река закипела от количества детей.
Лев Николаевич сначала бегал, смотрел туда, перетрусил, что такая масса народу, как бы что-нибудь не случилось. Ну, мы все, взрослые, влезли в воду, наблюдали все время за купанием, ребята у нас тульские привыкли: там речек довольно много, все умели плавать. А те, кто не умел плавать, те, значит — в купальню. Там в купальне за ними наблюдали. Но Лев Николаевич испугался не на шутку. Он же предложил это купание, и он боялся, что если что-нибудь случиться, — вина будет его.
Он меня умолял: «Прошу вас, пожалуйста, смотрите получше, смотрите получше». И мы все наблюдали, сидели в воде все время. А ребятам хочется побольше купаться, они выбегут, погреются на солнце — и вновь в воду. Но, в конце концов, мы дали команду «Кончается купание — выходите!».
Дети покрыли весь берег и растеряли многие свои ленточки. Лев Николаевич вместе с ними разыскивал эти ленточки. А потом надо было их повязывать. К нему выстроилась целая очередь повязывать. Ну, мы постарались поскорее его освободить от этого. А он все-таки повязывал, потом даже еще недовольный был, что мы его освободили. Стал детям опять показывать гимнастические фокусы. Один фокус очень понравился детям: значит, мальчик становился напротив Толстого головой в колени, руки просовывал между ног, и он подхватывал и подбрасывал их — они переворачивались. Это всем им понравилось, и, тоже очередь установилась: он их стал переворачивать. Опять мы его освободили от этого дела.
Мы стали возвращаться обратно. Отошли не особенно далеко от реки, как навстречу приехал верховой с двумя лошадьми: одну для Льва Николаевича и другую для сопровождающего.
Мы не успели оглянуться, как он сел верхом на лошадь. Гарцевала эта лошадь, а он передернул, и она пошла спокойно. Лев Николаевич уехал скорее. Мы шли, собирались, а он уже вперед поехал. По дороге ему встретились девочки. Он с ними тоже побеседовал, поговорил. Приехал и там уже расхаживал среди девочек, мальчики тоже дома остались, но немного, а в основном девочки. Вот он ходил, беседовал с ними, разговаривал, смотрел, как они там пьют чай, закусывают. А мы подтягивались понемножку, пришли. Когда мы шли, опять дождь пошел небольшой. Когда мы пришли туда, в Ясную Поляну, уже разыгралась гроза, и надо было прятаться. Освободили балкон, помещения и туда размещали ребят. Лев Николаевич трудился, раздвигал стол, и над столом была висячая лампа — он стукнулся головой. Мы очень испугались: не ушиб ли себе он сильно голову. Оказывается, немножко только его задела. Он так потер голову и продолжал свое дело.
Дождик этот был сильный, но короткий. Прошел, и опять все высыпали. Но девочки уже не могли купаться. Они пошли с Софьей Андреевной купаться, по дороге их тоже застал дождь. Они в риге куда-то позапрятались, и уже назад им пришлось вернуться — уже мокро было, не пошли. А часть девочек прорвались туда с учительницами. Те выкупались, но и вымокли. Вот эта самая Гусева, которая и сейчас жива, ей за восемьдесят лет, она живет здесь в Москве, она в своем сочинении о том, как она ездила к Льву Николаевичу, писала об этом. У нее получилось так, что мокла она, когда на площадку собирались, потом, когда они шли купаться — они тоже промокли, потом, когда купались, шли обратно. Так что она больше всего запомнила, что она все время мокла.
Когда дождь прошел, чаепитие было. Все, что мы купили на пятьсот человек, пришлось делить надвое. Особенно много там не было. То, что они брали с собой, большинство съело еще дорогой, пока они ехали на станцию Козловская засека, так что голодновато было.
Нам надо было все-таки показать Льву Николаевичу наши игры. И вот я организовал перед террасой, на площадке, детские игры. Присутствовали Лев Николаевич, Софья Андреевна, вообще, его гости, все наблюдали. Игры прошли очень весело, и Нестеров сказал, что начался настоящий праздник: игры, хороводы. Когда все это закончилось, уже шло дело к вечеру.
Довольно голодновато было, но все-таки интересно и они не очень жаловались. Нам надо было их собрать. Мы их распустили после этих детских игр, отпустили, чтобы они отдохнули немножечко, пошли погуляли. Они, кто пошел в Ясную Поляну в село, покупали там молоко, хлеб, напиться воды. В усадьбе они выпили восемь бочек воды, которую им привезли. Знаете, мне всегда страшно было, когда они все время расходились, оставались одни знаменосцы с флагами, а детей нет. Они куда-то все разбежались. И вот решили, что надо собираться. Около шести. У нас был условный сигнал: кричат «ура!». Они там слышат, что кричат «ура!», значит начинают собираться. Больше собралось народу — сильнее крик — опять он дальше слышен. И вот они постепенно собирались, не все сразу. Собирались каждый к своему флагу и докладывали мне: «Зеленые собрались!», «Эти собрались, эти собрались!»
И в это время ко мне подошел врач Льва Николаевича Толстого Душан Петрович Маковицкий. Он был небольшого роста, с бородкой. Подошел он ко мне и таким голосом торжественным, говорит что «Вас к себе просит Лев Николаевич». Он был прямо влюблен в Льва Николаевича, записывал за ним каждое его слово, стенографировал. В кармане у него была бумага, и он записывал все его разговоры и потом переписывал себе. Все, что Толстой говорил в течение своей жизни, — он все записывал.
Художница Юлия Ивановна Игумнова и семья Толстых
Я ломал себе голову, зачем меня просит к себе Лев Николаевич. Когда я пришел к нему, он меня привел куда-то вниз, мы пришли в полутемное помещение. Это была комната со сводами, бывший подвал, он его переделал в место для жилья — он там работал. И там еще в этом подвале кольца были, на которые вешали или окорока, или еще что-нибудь еще, и стоял столик, за которым он сидел, на столике была куча книжек небольшая, и еще были какие-то граждане, которых я не знал.
Он мне говорит: «Лев Давидович, я с вами посоветоваться хочу. Вот я хочу что-нибудь оставить на память детям о Ясной Поляне. Я подсчитал: у меня двести книжек, я нашел у себя, а детей такая масса. Как мне поступить? Я думаю устроить жребий». А я, знаете, сгоряча почти: «Как, Лев Николаевич, детям устроить жребий? Дети этого жребия не поймут. Двустам мы дадим, а остальные все будут огорчены, что те получили, а мы не получили. Почему не получили (ну, мало книг), а почему им дали, а нам не дали? Одним словом, будет огорчение. Я считаю, что… Не знаю, по-моему, не следует раздавать». И там тоже меня поддержали, что действительно раз такое маленькое количество, а детей около тысячи. Он с этим согласился, сказал: «Вы, пожалуй, правы. Действительно, будут огорчения, будут завидовать. Не нужно». Он поблагодарил меня за то, что я организовал этот для него торжественный день праздничный, что он очень благодарит и комиссию, и тех, кто это организовывал. И говорит, что «мне очень бы хотелось с вами поговорить, разузнать, что это за ваша комиссия, чем она занимается, но вы теперь устали и детям пора собираться домой, так что вы приходите ко мне в другой раз. Обязательно приходите». Я говорю: «А когда бы я мог это сделать?» — «Приходите в любой день. Я никуда не уезжаю. Я всегда в Ясной Поляне. Можете в любой день прийти. Я всегда в Ясной».
Я говорю, что «Мне доложили, что все группы собрались — все в порядке. Хотим с вами проститься?». «Ну, — он говорит, — хорошо. Мы соберемся на террасу».
Через некоторое время Лев Николаевич, Софья Андреевна, его гости собрались. И мы стали проходить мимо террасы. Дети благодарили Льва Николаевича, кричали ему «ура!». Он был взволнованный очень, кивал головой каждой из них. Они проходили группу за группой, группу за группой. Я тоже стоял наблюдал. Потом они проходили по прешпекту, главной аллее, со стороны башни послышалось тоже «ура!» . Лев Николаевич говорит: «Что такое, что там кричат „ура“?». Здесь кричали — это понятно, а что там кричат ура — непонятно. Он послал туда, а оттуда уже прибежали, сказали, что у башенок кто-то раздает детям угощение: конфеты, яблоки, пряники, орехи. Я тоже был в недоумении. Дело в том, что нас сопровождал всегда Ефим Петрович Гоголев. Это был купец. Торговал он оружием охотничьим. В Москве у него был магазин и во Владивостоке. Революция 1905-го года застала его во Владивостоке. И там было выступление рабочих с оружием. Охотничье оружие покупали у него, и с этими оружием выступали. Его обвинили, что он снабжал рабочих оружием. Но он снабжал их охотничьим оружием. Он доказал, что охотничье оружие он мог продавать кому угодно. Это не было запрещено. Что это покупали у него как для охоты, так что он не виноват. Но все-таки посчитали, что он в чем-то виноват, и выслали его в Тулу. Он хотел, чтобы в Москву ему разрешили вернуться, а разрешили жить в Туле без права въезда в Москву. Он в Туле поселился со своей дочкой Катей и с гувернанткой, которая впоследствии стала его женой. У него были средства. И вот однажды он ко мне пришел, говорит: «Хочу быть у вас помощником». Он уже немолодой был. Он немолодой был. Я говорю: «Ведь у нас и беготни много. Вам по возрасту будет неподходяще». — «Нет конечно, я это не сумею, а вот на все ваши экскурсии, которые вы устраиваете, я буду угощение детям привозить» Я говорю: «Вы что-то ошибаетесь. Ведь это не десять-пятнадцать человек. Это сотни». — «А это не ваша забота. Вы мне только за несколько дней до экскурсии скажите, сколько приблизительно у вас будет детей, и больше я от вас ничего не требую». И он действительно, когда я ему скажу триста, он приготавливал уже даже больше, чтобы было в запас. Четыреста — он и четыреста готовил. А когда мы поехали в Ясную Поляну, дочка его с гувернанткой пришла и он пришел и вдруг исчез. На станцию не пришел, угощение с собой не привез. Ну, думаю, он увидал тысячу человек, значит, не мог столько денег тратить, так он и не пришел. Но когда вот там эти крики раздались, оказывается, что он остался, чтобы накупить на всех, кто приехал, и на подводе все это привез. И привез почти как раз к отходу детей. И не пошел, в усадьбу, а расположился около этих колонн, башенок, и, когда дети приходили, их снабжали. Это все-таки довольно долгая процедура, поэтому дети и задержались и кричали «ура!» от радости, что они получают угощение.
Потом впоследствии, оказалось, что Лев Николаевич, когда узнал, что там идет какое-то снабжение, он боковыми дорожками прошел и наблюдал за этим и радовался, потому что сами-то они ничего не предложили им, но, по крайней мере, хоть кто-то их угостил — он этому тоже был доволен. Но все-таки некоторым не хватило. Некоторые просто устали до того, что они просто не хотели стоять в очередях.
По дороге встретился мне Иван Иванович Горбунов-Посадов, издатель «Посредника». Он был поражен, что у Льва Николаевича такая масса детей, и спросил, с кем он может поговорить. Ребята его ко мне привели. Он был так взволнован: «Как вы это сделали, как, что..?» Я ему наспех рассказал. Он записал мою фамилию, адрес и говорит: «Я вам напишу, и вы мне, пожалуйста, ответьте».
Потом я уже был занят на станции, с начальником станции, чтобы прицепили наши вагоны к проходящему поезду. Пока, поймали поезд, прицепили наши вагоны. Мы приехали благополучно в Тулу.
На вокзале была масса родителей, приехали встречать своих детей. Но большая часть опять пошли обратно на площадку. Там тоже масса родителей была. Было десять часов вечера.
Пришли, радость была большая. Рабочие устроили ночью митинг — благодарили нас, что мы такое сделали большое дело, что показали детям Толстого, благодарили нас. И мы разошлись.
Не могу сказать, что я был спокоен. Между прочим, руководители целый день ничего не пили и не ели.
Толстой приглашал руководителей, но все отказались, потому что «раз дети не сытые, мы не можем сами кушать — знать, что дети не сыты. Раз никто не сытый, то и мы тоже не сыты». И не пошли.
Я спокоен не был. Такая масса — еще не известно, все ли благополучно будет. Рано утром я уже пошел на площадку, где дети собирались, потому что знал, что, если что-нибудь, то обязательно туда прибегут и сообщат. Пришли сообщить мне, что все ничего, никаких ни заявлений нет, ни жалоб нет. Всем очень довольны. Все прошло очень хорошо.
Но не успел я немножко отдохнуть, как мне сообщили, что будет вечером экстренное заседание совета Общества охранения народного здравия и что я должен туда обязательно прибыть. Я был очень взволнован из-за этой экстренности, потому что поездка была сделана полулегально к отлученному от церкви, которого запрещено учителям и священникам навещать. Думал, что мне попадет за это, что я провел эту экскурсию.
Собирались у председателя этого Общества доктора Сергея Григорьевича Озерова, который имел свой дом, большой очень зал у него был, и в этом зале устраивали заседания. Когда я пришел, зал был переполнен, чего никогда не бывало раньше. С большим трудом собирали все это правление. А этот раз битком набит зал. Когда увидали меня, мне устроили овацию. Я уже понял, что ничего мне не будет. Значит, рады. Устроили мне овацию, и сейчас же предложили мне доклад сделать. Я доложил им, как устроил это все, Все выразили благодарность за то, что я доставил Льву Николаевичу радость в его тяжелых переживаниях. Они так поняли эту поездку нашу. Конечно, это была глупая очень история с этим отлучением.
В нашем совете я получил благодарность. Начальство разузнало, что была поездка, и стали допытываться, кто что сделал. Узнали, что инспектор народных училищ дал разрешение на поездку. Его вызвали для объяснений. На каком основании к отлученному от церкви вы разрешаете поездки? А тот говорит: «А я не знал, что он поедет в Ясную Поляну». Тогда они говорят, что мы вашего Ротницкого пошлем куда-нибудь подальше. Он говорит: «Напрасно вы будете это делать. Во-первых, вы из него создадите ненужного мученика в глазах рабочих, потому что он не одну же эту поездку делал, а много. А во-вторых, что же за беда, что они увидели автора „Азбуки“, Толстого. Ничего им от этого не случится». Тогда удивились: «Как? Разве „Азбука“ Толстого в наших школах есть?» — «Безусловно! Одна из лучших азбук. „Азбука“ Толстого у нас в школах есть». Тогда напряжение остыло, и Василия Федоровича Андреева больше не стали расспрашивать.
Когда я к нему пришел через день получить новое разрешение, тоже на большую группу на станцию Лаптево, в пятидесяти километрах от Тулы, в имение, на завод сельскохозяйственных орудий Ипполита Алексеевича Головина, который мне дал согласие принять детей первое, что, он спросил: «Ну, куда едете?». Я говорю: «В Лаптево». Он прежде всего полез за документами, а потом смотрит на меня и говорит: «Ведь вы же мне не сказали, что вы поедете к Льву Николаевичу?». Я говорю: «Василий Федорович, вы же меня не спрашивали. Если бы вы у меня спросили, я бы вам сказал». А он говорит: «Тогда я, собственно говоря, догадывался, что Козлова Засека — это дорога в Ясную Поляну. Но поскольку я не знал, то я очень храбро отвечал. Так что они меня спрашивают — я говорю: "Я не знал!" Я знал, что они едут на станцию Козлова Засека — дачное место“. Так что, говорит, я вас выручил. — «Ну, — я говорю, — я вам очень благодарен, что вы меня выручили». Я тогда никак не мог поверить: неужели бы они меня выслали?
Рассказ Ротницкого я привёл полностью. Через несколько дней у него состоялась ещё одна встреча с Толстым, о которой ещё будет рассказ на канале "О Туле с любовью".