Капля извёстки сорвалась с кисти и упала Наде на бровь. Вытереть было нечем: левая рука держала ведро, правая кисть, стремянка под ногами пошатывалась, а вытереть лоб о плечо мешала закатанная целинка. Надя засмеялась и моргнула, чтобы белёсая капля скатилась мимо глаза.
Под новым потолком пахло сырой побелкой и нагретым на солнце деревом. За распахнутым проёмом, где ещё не вставили рамы, лежал июльский день, тяжёлый и звонкий, и в этом дне с самого утра ничего не происходило, кроме работы.
Школу в Сосновке строили второй месяц. Посёлок жил при кирпичном заводе, дома вокруг стояли из своего же кирпича, красные и крепкие, а школы всё не было: дети ездили за восемь километров в райцентр на тряском автобусе. Завод выбил наряд, район дал стройотряд, и теперь по лесам ползали загорелые студенты в зелёных куртках с нашивками, и красная коробка будущей школы день ото дня обрастала окнами.
Надя белила второй этаж, коридор. Рядом, на своей стремянке, мурлыкала под нос Люся, и кисть у неё ходила вкривь и вкось.
— Надь, а Надь, — сказала Люся, не оборачиваясь. — Ты заметила, командир-то наверх зачастил.
— Он везде зачастил. Он командир.
— Везде, да не везде. На первом этаже он по разу в день, а тут по три.
Надя промолчала и сильнее вдавила кисть в потолок. Известка пошла ровнее. Внизу, на земле, кто-то засмеялся, звякнуло ведро, и снова стало тихо, только мухи бились о свежую краску.
Командира звали Игорь. Он был с инженерно-строительного, старшекурсник, и его поставили над сводным городским отрядом «Парус», куда смели студентов из разных институтов. Надю, с пединститута, взяли в маляры. До этого лета она Игоря не знала и впервые увидела его в апреле, на собрании, где он стоял у доски и негромко, без бумажки, объяснял, кому что везти и кому за что отвечать. Говорил он коротко. Слушали его так, будто он вдвое старше.
Сейчас он поднялся по недостроенной лестнице, без перил, придерживаясь за стену, и остановился в дверях коридора.
— Кораблёва, — сказал он Наде. — Слезай-ка.
Надя слезла. Стремянка была старая, одна ножка короче, и Надя давно подкладывала под неё обломок кирпича, чтобы не качалась. Игорь присел, вынул кирпич, повертел в руках.
— Так и навернёшься.
Он ушёл и через минуту вернулся с деревянным бруском, подпилил его ножом ровно и подбил под ножку. Стремянка встала намертво.
— Вот теперь стой.
— Я и так стояла.
— Стояла. А теперь стоять будешь.
Он не улыбнулся, но возле глаз у него собрались морщинки, и Надя поняла, что он доволен. Она забралась обратно и взялась за кисть, и почему-то рука у неё дрожала, хотя стремянка наконец-то не шаталась.
Люся за спиной у неё прыснула в кулак.
***
Утро в отряде начиналось рано, по холодку. Дежурный бил половником по ведру, и студенты выползали из выстуженной за ночь школы, где спали на раскладушках в будущем спортзале, девчонки в одном крыле, ребята в другом. Умывались у колонки во дворе. Вода шла ледяная, из-под земли, и от неё ныли зубы и просыпалась голова.
Кормили в заводской столовой, через дорогу. Каша, чай, хлеб с маслом. Потом расходились по объекту: каменщики наверх, девичья бригада на побелку и штукатурку, кто покрепче из ребят месил раствор и таскал кирпич. К полудню солнце вставало над крышей завода, и красная пыль висела в воздухе, и целинки темнели на спинах от пота.
В девичьей бригаде верховодила Алла. Она была постарше остальных, с пятого курса, крепкая, ладная, с косой, уложенной короной, и кисть в её руке слушалась, как живая. На неё навесили ещё и почту: раз в три дня Алла садилась на завкомовский «уазик», который шёл в посёлок за хлебом, и привозила оттуда письма, телеграммы, газеты. Письма она потом раздавала вечером у костра, выкликая по фамилиям, и в эту минуту делалась важной, как будто раздавала не конверты, а награды.
— Кораблёва! — кричала она. — Тебе из дому.
И Надя бежала за своим конвертом, где мамин круглый почерк выводил всегдашнее: «Доченька, как кормят, не простыла ли, береги руки».
Руки Надя не берегла. К концу второй недели ладони у неё загрубели, на правой набухла мозоль от кисти, ногти были вечно в извёстке, и отмыть их не получалось никаким мылом. Дома, в городе, мама не дала бы ей и тарелку помыть без перчаток. А тут Надя оттирала эти руки о траву, смотрела на них и не узнавала, и непонятная гордость поднималась в ней от этого незнакомого, шершавого, своего.
***
Вечерами жгли костёр за школой, у поленницы. Туда стаскивали обрезки досок, старые ящики из-под гвоздей, и пламя поднималось высоко, и в темноте, за спиной, начинался лес. Игорь приносил гитару. Гитара была обшарпанная, с трещиной на деке, заклеенной синей изолентой, и звучала глуховато, но в руках у Игоря оживала.
Он играл то, что играли тогда у всех костров. И когда брал первые аккорды и негромко заводил «Изгиб гитары жёлтой», ту самую, что знал тогда наизусть всякий, кто хоть раз сидел у огня, костёр замолкал, и даже самые языкатые переставали трещать, и кто-нибудь обязательно подхватывал со второй строчки, а потом пели уже все, нестройно и счастливо.
Надя сидела с краю, обхватив колени, и смотрела на огонь. Игорь сидел напротив, по другую сторону костра, и пламя прыгало по его лицу, и когда он поднимал глаза от струн, ей казалось, что он смотрит сквозь огонь на неё. Но через костёр разве разберёшь.
Однажды, когда песни кончились и угли осели, кто-то завёл разговор, что вот, мол, останется три недели, и по домам, и снова сессия, общага, картошка в овощебазе, серое всё.
— Зато потом опять лето, — сказал Игорь, перебирая струны вполголоса. — Студенческое лето. Оно знаешь какое.
— Какое?
— Длиннее жизни.
Он усмехнулся.
— Зимой ничего не помнишь, год как один день. А лето одно вспоминаешь потом всю жизнь. Значит, оно и есть длинное. Длиннее всего остального.
Кто-то засмеялся, кто-то заспорил. Надя не сказала ничего. Но слова эти у неё внутри легли и остались, и она ещё долго, засыпая на раскладушке, повторяла про себя: лето длиннее жизни. И ей было хорошо, и впереди лежали три недели, целая вечность, и казалось, что хватит на всё.
***
В тот год июль выдался сухой и злой. К полудню кирпич на солнце нагревался так, что обжигал ладонь, раствор схватывался прямо в корыте, и работать после обеда было всё равно что в печи. Тогда бригадир отпускала девчат на час раньше, и они бежали к речке.
Речка была за посёлком, мелкая, тёплая поверху и студёная у дна, с песчаным плёсом под ивами. Девчата визжали, окунаясь, и стирали тут же целинки, и развешивали по кустам, и куртки сохли за полчаса на таком солнце. Надя заплывала дальше всех, на середину, ложилась на спину и смотрела в небо, по которому не шло ни облачка, и слушала, как далеко на берегу хохочут.
Ребята приходили позже, своей ватагой, выше по течению. Игорь иногда приходил с ними. Он не лез в воду с разбегу, как другие, а заходил спокойно, окунался раз и плыл наискось, сильно и ровно. Один раз он переплыл на Надину сторону, вылез на песок неподалёку, отжал волосы и сел, обхватив колени, глядя на воду.
— Не боишься на середину? — спросил он. — Там омут.
— Я с восьми лет плаваю. Меня отец учил.
— Хорошо учил.
Он помолчал.
— У тебя всё хорошо учили. И плавать, и шить.
Надя не нашлась что ответить и стала смотреть на свои руки, на сбитые ногти. А Игорь смотрел на речку, и они сидели так, на разном краю песчаной косы, и между ними было метра три тёплого песка, и эти три метра были как три версты, потому что перейти их никто не решался.
***
Деньги выдали в субботу.
Считали в учительской, которую уже оштукатурили, но ещё не покрасили. Игорь с комиссаром Славой сидели за столом, перед ними лежала ведомость, и каждый подходил, расписывался и получал своё. Надя расписалась, и Игорь отсчитал ей в ладонь её рубли, заработанные кистью и стремянкой, и сказал:
— Держи, Кораблёва. Заработала.
Надя вышла на крыльцо и стояла, и держала деньги в кулаке, и не верила. Это были не мамины, которые дают и говорят, на что потратить. Это были её собственные, первые, добытые своими руками, теми самыми, что она теперь не узнавала. Она пересчитала их дважды. Потом спрятала за подкладку куртки, под нашивку, и весь вечер трогала это место локтем, проверяя, на месте ли.
— На что копишь? — спросила вечером Люся.
— Маме платок куплю. Пуховый. Она давно хотела, а всё на нас тратила.
Люся помолчала, потом вздохнула:
— А я туфли. Белые, на каблуке. К сентябрю.
И обе они засмеялись, и это было такое лёгкое, такое чистое счастье, какого ни до, ни после Надя, наверное, и не знала.
В поселковый магазин они сходили в выходной, вдвоём. Платков не было. Была очередь за сахаром, который как раз привезли, и тётки стояли с сумками и трёхлитровыми банками, и продавщица отпускала в одни руки, по килограмму, не больше. Надя сахар брать не стала, а долго стояла у пустой полки, где, по словам продавщицы, «бывают» платки, и продавщица обещала: «Будут к осени, девонька». Надя решила, что довезёт деньги до города и купит маме платок там, самый лучший, какой найдёт.
***
В середине недели зарядил дождь, долгий и обложной, и работа встала. Раствор не мешали, на леса не лезли, и отряд второй день сидел по углам недостроенной школы и маялся.
Комиссар Слава придумал готовить самодеятельность к закрытию смены. Закрытие положено было обставить торжественно: приедет район, заводское начальство, поселковые, и отряд должен дать концерт, как водится, со сцены наскоро сбитого помоста. Слава раздобыл где-то баян, отыскались желающие, и в оштукатуренном классе, под стук дождя по железному козырьку, начались репетиции.
Надю вытолкнула вперёд Люся.
— Она поёт! Девки, она знаете как поёт! У нас в общаге все ходили слушать!
— Не пою я, — отбивалась Надя. — Так, для себя.
— Спой для себя, мы послушаем, — сказал Слава.
И Надя, красная, забившись в угол к окну, по которому стекал дождь, спела вполголоса старую песню, мамину, про рябину, которую мама всегда пела, гладя бельё. Она пела и смотрела в окно, на размытый дождём двор, и забыла, что её слушают.
А когда кончила, в классе было тихо. Баянист не сразу опомнился и взял не тот аккорд. Девчата захлопали, и Слава сказал: «Ну вот, ты и солистка». Надя замотала головой, но было поздно.
Игорь стоял в дверях. Он зашёл в середине, мокрый, в накинутой на плечи плащ-палатке, проверить, не течёт ли крыша, да так и остался у косяка, и слушал. Когда Надя кончила, он ничего не сказал, постоял ещё немного и ушёл под дождь. Но вечером, столкнувшись с ней в коридоре, остановился.
— Ты на закрытии спой, — сказал он. — Эту, про рябину. Хорошо ты её.
— Стыдно. Народу много будет.
— А ты не на народ пой. Ты в окно пой, как тогда.
Он усмехнулся и пошёл, а Надя осталась стоять, и сердце у неё опять, как тогда на стремянке, заколотилось ни с того ни с сего.
***
Целинку Игорю прожгли у костра.
Кто-то швырнул в огонь сырой ящик, стрельнуло угольком, и Игорь, сидевший близко, не успел отдёрнуться: на рукаве куртки, повыше локтя, расплылась чёрная дырка с обугленными краями. Игорь чертыхнулся, прихлопнул ладонью и больше об этом не вспомнил. А Надя вспомнила.
На другой день, в обед, она подошла к нему, протянула руку и сказала:
— Снимай.
— Чего снимать?
— Куртку. Заштопаю. У тебя ж она одна, парадная.
Игорь посмотрел на неё, на дырку, на неё. И снял целинку, и отдал. Надя унесла её в девичье крыло, села у окна, где светлее, и достала из чемоданчика нитки. Нашлись зелёные, почти в цвет. Она вырезала из подкладки старой косынки заплату, подвела её изнутри и зашила прожжённое место мелким, частым швом, как учила бабушка, чтобы и держалось, и не топорщилось. Нашивку, которую огонь зацепил краем, она подровняла и пришила заново.
Шила долго, дольше, чем надо. И всё гладила пальцем шов, и нюхала куртку, в которой пахло костром, краской и им, Игорем, и откладывала минуту, когда нужно будет встать и отнести.
Когда отнесла, Игорь повертел рукав, нашёл заплату, провёл по ней пальцем.
— Где служить-то выучилась?
— Бабушка научила. Она портниха была.
— Хорошо научила.
Он помолчал.
— Спасибо, Надь.
Он впервые назвал её не по фамилии. И ушёл, надевая куртку на ходу, а Надя смотрела ему вслед, на свой шов на его рукаве, и сердце у неё колотилось так, что больно было дышать.
***
Алла всё это видела.
Она не сказала ни слова, но в тот вечер, раздавая письма, выкликала фамилии резче обычного, а на Надю не смотрела вовсе. И когда Надя проходила мимо, Алла вдруг уронила, негромко, будто себе:
— Ты, Кораблёва, гляди. Командир он для всех командир. А тебе девятнадцать, и ты у него в бригаде первый год. Сложишь два да два.
— К чему ты это?
— К тому. Не первая ты у костра разомлела. Каждое лето одна такая находится. Лето кончится, он гитару в чехол, и поминай как звали.
Надя не поняла, что Алла хотела сказать, и не стала понимать. Ей было слишком хорошо, чтобы вникать в чужую горечь. А зря, может быть, и стоило.
***
Молоко в отряд носила тётя Зоя, поселковая, из крайнего дома у леса. Корова у неё была одна, Зорька, но удойная, и тётя Зоя продавала отряду излишки, по тридцать копеек за банку, и заодно приносила новости: кого в посёлке расписали, у кого корова отелилась, когда привезут в магазин сахар.
— Девки, — говорила она, расставляя банки, — вы тут на солнце-то не пеките голову. Косынки надевайте. Я вон смолоду в поле без платка ходила, теперь голова как чугунок к погоде.
Она приметливая была, тётя Зоя. Раз поглядела, как Надя несёт Игорю кружку компота от стола, и сказала вполголоса:
— Хороший хлопец ваш командир. Серьёзный. За такого пойти не страшно.
Надя залилась краской и пролила компот, и тётя Зоя засмеялась мелким добрым смешком и не стала больше дразнить.
***
Перелом случился в среду, под вечер.
«Уазик» вернулся из посёлка раньше обычного, и Алла, против обыкновения, не стала ждать костра, а сразу пошла искать командира. В руке у неё был жёлтый бланк. Надя в это время мыла у колонки кисти и видела, как Алла подошла к Игорю, что-то сказала и протянула телеграмму. Игорь развернул, прочитал. И застыл.
Потом он скомкал бланк в кулаке и пошёл прочь, к школе, быстро, не разбирая дороги, и Надя, бросив кисти, пошла за ним, сама не зная зачем.
— Игорь. Что?
Он обернулся. Лицо у него было серое.
— Отец. Слёг. Инфаркт.
Он сглотнул.
— Мать одна там. Надо ехать.
— Когда?
— Сейчас. Утром автобус, потом поезд.
Он смотрел сквозь неё, считая что-то про себя: дорогу, часы, пересадки.
— Славку оставлю за себя, объект он дотянет, неделя осталась.
Он метнулся собирать вещи, и весь отряд всполошился, забегал, кто-то совал ему в дорогу хлеб, кто-то деньги в долг, и в этой суете Надя стояла в стороне и понимала только одно: он уезжает. Утром его не будет.
Уехал он на рассвете.
Туман лежал по двору, мокрый и седой, колонка капала, и в этом тумане Игорь вышел с дипломатом и перекинутой через плечо гитарой. Отряд ещё спал. Только Слава вышел проводить да Надя, которая всю ночь не сомкнула глаз и теперь стояла у крыльца, обхватив себя за плечи, в накинутой на плечи целинке.
Игорь увидел её. Подошёл.
— Надь.
— Да.
Он молчал, и она молчала, и туман стоял между ними, и где-то за лесом начинало светать.
— Я вот что.
Он перехватил гитару, чтобы не съезжала.
— Я тебе напишу. На отряд напишу, ты ж до августа тут. А ты...
Он запнулся, и впервые за всё лето было видно, что этот спокойный человек не знает, какое слово выбрать.
— Ты дождись. Я вернусь, может, ещё успею к закрытию. Тогда и договорим.
— Что договорим?
Он посмотрел на неё, открыл рот. И тут за углом загудел подошедший автобус, и Слава крикнул: «Игорёк, опоздаешь!» Игорь только сжал на секунду Надину руку, твёрдо, горячо, и побежал, и гитара колотила его по спине, и туман его проглотил.
Надя осталась стоять у мокрого крыльца. Рука, которую он сжал, горела. А слово, которое он не сказал, повисло в седом утреннем воздухе, и не было его, и было оно, и Надя не знала, что с ним теперь делать и сколько его ждать.