– Уберите девочку от витрины, Раиса Михайловна. Она людей пугает.
– Чем же она их пугает, Люба?
– Смотрит слишком внимательно. Будто мы тут не булочки продаём, а золотые слитки.
Я вытерла руки о фартук и выглянула из-за стеллажа. Девочка стояла снаружи, почти прижавшись носом к стеклу. Маленькая, худая, в короткой синей куртке, из рукавов которой далеко высовывались красные вязаные перчатки. На голове была шапка с длинным помпоном. Помпон намок под мелким ноябрьским дождём и уныло свисал набок.
Девочка рассматривала нижнюю полку. Там лежали простые булочки без начинки, посыпанные редким сахаром. Выше стояли ватрушки, пирожки и румяные слойки с яблоками, но на них она почти не смотрела.
– Пусть стоит, – сказала я. – Стекло ещё никого не съело.
– А покупателей отпугнёт.
– Покупателей отпугивает твой вид, когда ты сдачу мелочью считаешь. Девочка тут ни при чём.
Люба поджала губы и пошла поправлять хлеб на полках.
Наша булочная помещалась на первом этаже старого дома возле автобусной остановки. Помещение было небольшое. За прилавком едва расходились два человека, а если Денис привозил мешки с мукой, то приходилось втягивать живот и протискиваться боком.
Пекли мы сами. Не всё, конечно. Хлеб привозили из районного цеха, а булочки, пирожки и ватрушки выходили из нашей печи. Печь была с характером. Если поставить противень ровно, левый край подрумянивался быстрее правого. Люба говорила, что у неё внутри сквозняк. Денис уверял, что надо менять нагреватель. Я считала, что каждой печи просто нужно время, чтобы привыкнуть к людям.
Девочка отступила от окна и направилась к двери. Над входом звякнул колокольчик.
– Здравствуйте, – сказала она.
– Здравствуй.
Она подошла к прилавку и разжала кулак. На ладони лежали монеты.
– Сколько стоит самая маленькая булочка?
– Двадцать два рубля.
Девочка пересчитала деньги.
– А за двадцать есть?
– Есть вчерашняя. Она мягкая, просто не сегодняшняя.
– Можно её?
Люба недовольно задвигала подносами. Я достала булочку из отдельной корзины и положила в бумажный пакет.
– Держи.
Девочка снова пересчитала монеты, отдала мне двадцать рублей и осторожно взяла пакет.
– А крошки у вас остаются?
– Какие крошки?
– От булочек. Или кусочки, которые отломались.
– Для птиц?
Она замялась.
– Можно и для птиц.
– Завтра приходи ближе к вечеру. Посмотрим, что останется.
– Спасибо.
Девочка прижала пакет к груди и вышла.
Люба дождалась, когда дверь закроется.
– Начнётся теперь.
– Что начнётся?
– Сначала крошки, потом пирожки, потом ещё кого-нибудь приведёт. У нас магазин, а не столовая.
– Она заплатила.
– За вчерашнюю.
– Вчерашняя тоже товар.
Люба вздохнула так тяжело, будто двадцать рублей вычли из её личной зарплаты.
Я знала этот вздох. Люба была человеком не злым, но запасливым. Она хранила дома пустые коробки из-под обуви, стеклянные банки и пакеты с пакетами. Если у неё оставался один пирожок, она не съедала его и не отдавала, а заворачивала на завтра. Пирожок черствел, Люба расстраивалась, но выбрасывала только через три дня.
Денис приехал перед закрытием. Он внёс два ящика масла, стряхнул с куртки дождь и сразу потянулся к горячей ватрушке.
– Руки вымой.
– Я ящики за ручки держал.
– А ручки до тебя кто держал?
– Мам, умеешь ты испортить аппетит одной фразой.
– Значит, аппетит слабый был.
Денис ушёл в подсобку, вернулся с мокрыми руками и всё-таки забрал ватрушку. Ему было двадцать восемь, но рядом с выпечкой он становился похож на школьника, которого оставили одного возле накрытого стола.
Я рассказала ему про девочку.
– Синяя куртка, шапка с длинным помпоном? – спросил он.
– Видел её?
– Она часто у остановки бывает. Иногда с мальчишкой помладше.
– Люба говорит, людей пугает.
– Любу пугает всё, что нельзя сложить в коробку и убрать на верхнюю полку.
Из торгового зала донёсся возмущённый голос.
– Я всё слышу!
– Значит, слух хороший, – крикнул Денис.
На следующий день девочка пришла за полчаса до закрытия. В руках у неё был чистый матерчатый мешочек в мелкую клетку.
– Крошки остались?
Я заглянула в корзину. Там лежали две треснувшие булочки, обломанный край пирога с капустой и несколько суховатых рогаликов.
– Это не крошки. Это почти ужин.
– Я заплачу.
Она высыпала на прилавок монеты. Денег было немного.
– За булочку хватит, – сказала я.
– Тогда одну булочку.
Денис стоял в дверях подсобки и всё слышал. Он взял клетчатый мешочек, положил в него булочку, два рогалика и кусок пирога.
– Денис, – строго сказала я.
– Что?
– Ты считать разучился?
– Нет. Я всё посчитал.
– Там больше, чем на эти деньги.
Он пожал плечами.
– Остальное всё равно не продадим.
Девочка испуганно посмотрела на меня.
– Я могу вернуть.
– Не можешь, – ответил Денис. – Я уже мешочек завязал.
Она постояла, потом тихо сказала спасибо и ушла.
Я подождала, пока колокольчик над дверью перестанет звенеть.
– Не приучай ребёнка к подачкам.
– Я не приучаю.
– Сегодня ты положил рогалики. Завтра она будет ждать пирожки.
– Пусть ждёт.
– Мы не можем кормить всех!
Денис посмотрел на меня с таким удивлением, будто я только что объявила, что хлеб отныне будем печь из песка.
– Мам, ты же говорила, что чужих детей не бывает.
– Когда это я такое сказала?
– Когда я в третьем классе отдал Славке Козлову свои бутерброды.
– Ты не просто отдал. Ты поменял их на набор фломастеров.
– Фломастеры были почти новые.
– В них половина цветов не писала.
– Неважно. Ты тогда всё равно сказала, что если ребёнок голодный, надо сначала накормить, а потом выяснять остальное.
– Говорила, наверное.
– А теперь что изменилось?
– Теперь я знаю, сколько стоит мука, масло и электричество.
Денис усмехнулся.
– Значит, чужих детей не бывает, пока не принесли счёт за свет?
Я хотела ответить, но в торговый зал вошёл покупатель. Пришлось оставить разговор.
Фраза эта, однако, весь вечер сидела у меня в голове, словно заноза под ногтем. Я злилась на Дениса за его лёгкость. Ему хорошо рассуждать. Он привёз продукты, разгрузил и уехал. А мне надо было платить за аренду, считать остатки, следить, чтобы Люба не перепутала заказы, и каждый вечер решать, что делать с непроданной выпечкой.
Выбрасывать было жалко. Раздавать всем подряд тоже нельзя. Не потому, что я была жадной. Просто люди быстро привыкают к тому, что достаётся без усилий. Я это видела не раз.
Девочка приходила почти каждый вечер. Иногда покупала вчерашнюю булочку, иногда просила полбатона. Всегда платила мелочью и никогда не тянулась к пакету, пока я не отдавала сдачу.
Звали её Соней. Это я узнала не сразу. Она отвечала коротко и сама разговоров не начинала.
Однажды вместе с ней пришёл мальчик лет шести. В зелёной куртке, с круглым лицом и торчащими ушами. Он сразу прижался к витрине.
– Сонь, смотри, пирожки с картошкой.
– Вижу.
– Мы такие когда-нибудь брали?
– Брали.
– Когда?
– Давно.
Соня покраснела и велела ему не разговаривать громко.
– Это твой брат? – спросила я.
– Миша.
– А тебя Соня зовут?
Она кивнула.
Миша продолжал рассматривать витрину.
– А вот эти с мясом?
– С капустой, – поправила Люба.
– А почему такие круглые?
– Потому что квадратные в печь не поместились, – ответила я.
Миша поверил. Он серьёзно посмотрел на печь за стеклянной дверью подсобки, будто проверял её размеры.
Соня достала деньги.
– Нам две маленькие булочки.
– Одну, – быстро сказал Миша. – Мы пополам.
– Две, – повторила Соня.
У неё не хватало трёх рублей. Она пересчитала монеты ещё раз, хотя от этого их не могло стать больше.
Денис находился рядом и уже потянулся за пакетом, но я остановила его взглядом.
– А мешочек где? – спросила я.
– Дома забыла.
– Тогда скидки не будет.
Соня растерялась.
– Какой скидки?
– У нас сегодня скидка тем, кто приводит младших братьев с торчащими ушами.
Миша тут же прикрыл уши ладонями.
– Они не торчат!
– Тогда скидка отменяется.
Он убрал руки.
– Немножко торчат.
Я положила в пакет две булочки. Соня протянула деньги.
– Хватит, – сказала я.
– Там меньше.
– Уши доплатили.
Миша засмеялся, а Соня всё ещё смотрела настороженно. Ей не нравилось получать лишнее, даже в шутку.
Они вышли на улицу. Через окно я видела, как Соня разломила одну булочку и отдала брату большую половину. Вторую убрала в карман куртки.
– Для кого она берёт? – спросила Люба.
– Может, домой.
– Да я вижу, что не в музей.
Через несколько дней ответ появился сам. На улице похолодало. Соня пришла одна, купила батон и попросила нарезать его потоньше.
– У нас хлеборезки нет, – сказала я.
– А ножом можно?
– Можно. Только зачем тонко?
– Папе так легче.
Она прикусила губу, словно сказала больше, чем собиралась.
– Папа заболел?
– Ногу повредил. Она у него теперь в железной штуке.
– В аппарате?
– Наверное. Он дома ходит только до кухни. Мама поздно приходит, а Миша всегда есть хочет.
Соня произнесла это буднично. Не жаловалась, не просила. Просто объяснила, зачем хлеб надо нарезать потоньше.
Я взяла нож и стала резать батон. Ломтики получались неровные. Денис, увидев это, отобрал у меня нож.
– Мам, ты сейчас из батона лестницу сделаешь.
– Делай сам, раз такой мастер.
Он нарезал хлеб ровно, завернул и отдал Соне.
– Папе привет.
– Он вас не знает.
– Тогда просто хлеб передай.
После её ухода Денис сказал, что надо съездить и посмотреть, как они живут.
– Мы им кто?
– Никто.
– Вот именно.
– Мам, ты иногда сначала говоришь одно, потом другое.
– Потому что жизнь длиннее одной фразы.
– А адрес можно узнать.
– Зачем?
– Чтобы не придумывать за людей, что им нужно.
Эта мысль была разумной, а разумные мысли, особенно сказанные собственными детьми, раздражают сильнее всего.
Адрес я узнала у Сони. Спросила будто между прочим, не надо ли отнести хлеб, если отец не может выйти. Она сразу отказалась.
– Мы сами.
– Я вижу.
– Мама после работы заходит в магазин.
– Тогда хорошо.
Но дом я всё равно запомнила.
Он стоял в переулке за бывшей баней. Небольшой, на четыре квартиры, с длинной общей верандой. Я проходила мимо через несколько дней, когда несла заказ в швейную мастерскую. Можно было выбрать другую дорогу, но я почему-то выбрала эту.
На веранде сидел мужчина и чинил детский зонт. Одна его нога была вытянута вперёд и закреплена в металлическом приспособлении. Рядом лежали плоскогубцы, моток проволоки и коробка с винтами.
– Вам кого? – спросил он.
– Соня здесь живёт?
– Здесь.
Я представилась и сказала, что работаю в булочной.
Мужчина сразу насторожился.
– Она что-то взяла и не заплатила?
– Наоборот. Всегда считает каждую монету.
Он отложил зонт.
– Тогда зачем пришли?
Вопрос был справедливый, а хорошего ответа у меня не было.
– Заказ несла неподалёку. Решила узнать, как ваша нога.
– Нога на месте.
– Это заметно.
Он усмехнулся.
– Владимир.
– Раиса Михайловна.
Мы познакомились через порог. В квартиру я не заходила. Из комнаты доносился голос Миши. Он кому-то доказывал, что круглый пирожок больше квадратного, потому что у него нет углов.
– Соня рассказала про нашу печь, – догадалась я.
– Она про вас часто рассказывает. Только вы не давайте им ничего бесплатно.
– Почему?
– Потому что я потом не смогу объяснить, где помощь заканчивается и начинается привычка.
Я вспомнила собственные слова Денису.
– Значит, мы с вами одинаково думаем.
– Это хорошо или плохо?
– Пока не знаю.
Владимир работал сборщиком мебели. Повредил ногу, когда на складе опрокинулась тяжёлая тумба. Теперь ждал, когда сможет снова нормально ходить. Его жена Ирина трудилась в прачечной и брала дополнительные смены. Денег на самое необходимое хватало, но всё остальное приходилось откладывать.
– Соня слишком много на себя взяла, – сказал Владимир. – Из школы Мишку забирает, еду греет, в магазин ходит. Я ей говорю, чтобы не тащила всё одна, а она молчит и делает.
– В вас, наверное.
– В Ирину. Я больше разговариваю, чем делаю.
Он поднял починенный зонт и раскрыл. Одна спица немного торчала, но купол держался.
– Пока сижу, чиню соседям мелочи. Чайники, зонты, табуретки. Только много на этом не заработаешь.
– Зато руки заняты.
– И голова меньше шумит.
Я ушла, ничего не предложив. На углу встретила Соню. Она несла пакет картошки и тетрадь под мышкой.
– Вы зачем приходили?
– С папой познакомилась.
– Он просил больше ничего не давать?
– Просил.
– Он такой.
– А ты какая?
Соня подумала.
– Я тоже.
В булочной меня ждал Денис.
– Ну?
– Что «ну»?
– Как они?
– Нормально. Трудно, но не пропадают.
– Значит, ничего делать не будем?
– А что мы должны делать?
Денис хотел ответить, но Люба принесла из подсобки рваный бумажный пакет. Дно разошлось, и булочки едва не выпали на пол.
– Опять партия плохая, – сказала она. – Чуть горячее положишь, клей отходит.
Я посмотрела на мешочек, который Соня оставила у нас накануне. Клетчатая ткань была плотной, края аккуратно обработаны. На завязках красовались две разные пуговицы.
– Кто его шил? – спросила я у Сони вечером.
– Мама.
– Она умеет?
– Она всё умеет. В прачечной просто больше платят.
– Передай ей, пусть зайдёт.
Соня сразу напряглась.
– Зачем?
– Заказ хочу сделать.
– Какой?
– Мешочки для хлеба.
– У нас ткань некрасивая.
– Хлебу всё равно.
Ирина пришла в субботу. Невысокая, усталая, с красными от воды руками. Она долго рассматривала бумажные пакеты, измеряла батоны, спрашивала, сколько мешочков нужно и как часто их будут стирать.
– Мы продавать их будем, – объяснила я. – Люди уже спрашивали, во что класть хлеб, чтобы он не отсыревал.
Это была не совсем правда. Никто не спрашивал. Но я сама давно думала, что бумажные пакеты рвутся, а полиэтилен портит корку.
– Ткань нужна льняная или хлопковая, – сказала Ирина. – Синтетика не подойдёт.
– Сможете сшить?
– Смогу. Только сразу говорю, бесплатно не буду.
– Бесплатно я и не просила.
Мы договорились о первой небольшой партии. Цену назвала Ирина. Я согласилась, хотя Денис потом сказал, что она попросила слишком мало.
– Добавим, – решила я.
– Без предупреждения?
– А что?
– Она подумает, что ты ее жалеешь.
– Это оплата за работу.
– Тогда сначала объясни.
Я не объяснила. Просто положила в конверт больше, чем мы договаривались.
Ирина пересчитала деньги прямо у прилавка.
– Здесь лишнее.
– За срочность.
– Мы о срочности не говорили.
– За хорошие завязки.
– Завязки входили в цену.
– Ирина, возьмите. Вы всё сделали аккуратно.
Она положила конверт на прилавок.
– Я пришла работать, а не просить.
– Никто не говорит, что вы просите.
– Тогда заплатите столько, сколько мы договорились.
Покупатели начали оборачиваться. Соня стояла у двери и смотрела в пол. Я почувствовала, как у меня горят щёки.
– Хорошо, – сказала я. – Люба, забери сдачу.
Ирина забрала точную сумму и ушла. Соня не пришла ни вечером, ни на следующий день.
– Обиделись, – сказала Люба. – Вот и делай людям добро.
– Это я не добро сделала, – ответила я. – Я решила за человека, сколько ему надо.
Денис молчал. Иногда его молчание было хуже любого нравоучения.
Мешочки между тем покупали. Сначала один взяла женщина, которая каждое утро приходила за половинкой ржаного. Потом ещё два забрали в подарок. Через неделю пришлось вывесить последний образец и написать, что новая партия будет позже.
– Позвони Ирине, – сказал Денис.
– Сам звони.
– Заказ твой.
– А ошибка общая.
– Ошибка тоже твоя.
– Родного сына сразу видно.
– Мам, ты сейчас опять начнёшь про чужих детей?
– Нет. Я сейчас начну про неблагодарных взрослых.
Позвонила всё-таки я сама. Ирина ответила не сразу.
– Я хотела извиниться.
– Не надо.
– Надо. Я вас не послушала.
На том конце было слышно, как работает стиральная машина.
– Мешочки ещё нужны? – спросила она.
– Нужны.
– Тогда давайте о работе.
Мы договорились снова. На этот раз Ирина сама пересчитала расходы, назвала другую цену и объяснила, почему первая была слишком низкой. Я не спорила.
Постепенно клетчатые и полосатые мешочки появились на нашей витрине. Ирина шила их из разной ткани, но внутри всегда оставляла маленький карман. Я сначала не понимала зачем.
– Для записки, – объяснила Соня, когда снова начала приходить. – Или для денег, если за хлебом ребёнка посылают.
– Полезно.
– Это я придумала.
– Значит, ты у нас разработчик.
– Кто?
– Человек, который придумывает полезные вещи.
Она задумалась.
– Тогда мама делает, а я разрабатываю.
Владимир начал ходить с палкой. Иногда сам приходил за хлебом. Приносил починенные часы, подкручивал расшатанный стул, однажды за полчаса исправил дверцу нашей печи, которая закрывалась только после удара коленом.
– Теперь будете закрывать рукой, – сказал он.
– А я уже привыкла коленом.
– Привычка не всегда полезна.
Я посмотрела на него.
– Вы это про дверь?
– И про дверь тоже.
Соня стала реже считать монеты. Ирина получала заказы не только от нас. Покупательницы спрашивали, кто шьёт мешочки, заказывали наволочки, фартуки и сумки. Денис сделал несколько фотографий изделий и распечатал их на листах для витрины. Ирина сначала сказала, что снимки плохие, потом принесла всё заново выглаженным для новых фото.
Казалось бы, история могла на этом закончиться. Семья выровнялась, Владимир вернулся на работу, Соня перестала прятать булочки в карман. Но однажды вечером у нашей витрины остановился другой ребёнок.
Мальчик был младше Сони. Он долго разглядывал ценники, потом зашёл и спросил, сколько стоит пирожок.
– С картошкой тридцать пять, – ответила Люба.
Он раскрыл ладонь. Там лежали две монеты и металлическая пуговица.
– Не хватает, – сказала Люба.
– Я завтра принесу.
– Вот завтра и купишь.
Мальчик кивнул и вышел. Всё было сказано правильно. Магазин не мог отпускать товар под обещания каждому встречному. Но я увидела его спину за окном и вспомнила мокрый Сонин помпон.
– Позови, – сказала я.
– Раиса Михайловна, опять начнётся?
– Ничего не начнётся. Позови.
Мальчик уже ушёл за угол.
Вечером я рассказала об этом Денису. Он предложил оставлять несколько булочек бесплатно, но я вспомнила разговор с Владимиром. Где помощь заканчивается и начинается привычка, действительно не всегда понятно.
– Бесплатная корзина не пойдёт, – сказала я. – Одним будет стыдно брать, другие унесут всё.
– Тогда надо придумать так, чтобы никто не просил.
Мы сидели в булочной после закрытия. На столе лежали кусочки ткани, оставшиеся от мешочков, деревянные пуговицы, шпагат и старые ценники. Ирина принесла новую партию и задержалась с Соней. Владимир тоже пришёл, потому что дома отключили воду и делать было нечего.
Предлагали разное. Люба хотела выдавать талоны только знакомым детям. Денис сказал, что тогда придётся решать, кто достаточно нуждается, а кто нет. Ирина предложила маленькие карточки, но карточки легко потерять.
Соня всё это время молча перебирала деревянные пуговицы.
– А если сделать кармашки? – спросила она.
– Какие?
– Как в мешочках. Только много. Кто хочет, платит за лишнюю булочку, а вы кладёте пуговицу в карман. Потом ребёнок берёт пуговицу и отдаёт вам.
– Почему пуговицу? – спросила Люба.
– Потому что её нельзя съесть по дороге, – ответил Миша, которого тоже привели на совет.
Владимир рассмеялся.
Ирина сшила длинную полосу из плотной зелёной ткани. На ней было двенадцать небольших карманов. Владимир вырезал из фанеры круглые жетоны, а Денис выжег на каждом колосок. Мы повесили полосу возле кассы.
Сначала люди не понимали. Приходилось объяснять. Покупатель мог заплатить за простую булочку и положить деревянный колосок в карман. Любой ребёнок, которому не хватало денег, мог взять жетон и получить эту булочку.
– А взрослым нельзя? – спросил один мужчина.
– Почему нельзя? – ответила я. – Если вам не хватает на булочку, берите.
Он смутился и заплатил сразу за две.
Первые дни кармашки оставались полными. Дети смотрели, но не решались. Тогда пришла Соня, сняла один жетон и положила на прилавок.
– Мне булочку.
Я удивилась.
– У тебя же есть деньги.
– Есть.
– Тогда зачем жетон?
– Чтобы другие увидели, что можно.
Она получила булочку, вышла на улицу, а через минуту вернулась и заплатила за новый жетон.
После неё стало проще. Кто-то брал, кто-то оставлял. Мы не спрашивали имён и причин. Люба сначала следила слишком внимательно, но потом привыкла. Однажды сама заплатила за три булочки и попросила никому не говорить.
Зелёная полоса висела высоковато. Взрослым было удобно, а маленькие дети тянулись к нижним карманам на цыпочках. Я всё собиралась перевесить, но то покупателей было много, то тесто подходило быстрее обычного.
Весной Соня пришла к нам вместе с тем самым мальчиком, который когда-то принёс пуговицу вместо денег. Его звали Костя. Он остановился у зелёной полосы, посмотрел на жетоны, но не решился взять.
– Бери, – сказала Соня.
– А вдруг нельзя?
– Можно. Я первая брала.
– Тебе разрешают.
– Всем разрешают.
Костя протянул руку, но до кармашка не достал. Соня хотела помочь, однако я вышла из-за прилавка.
– Подождите.
Принесла отвёртку, сняла верхний крючок, потом нижний. Денис придерживал ткань, чтобы жетоны не рассыпались. Я выбрала на стене место пониже и снова закрепила зелёную полосу. Теперь самый нижний карман оказался как раз на уровне Костиной ладони.
– Проверяй, – сказала я.
Он легко достал деревянный колосок и положил его на прилавок.
Люба завернула булочку. Костя взял пакет, но не ушёл.
– Я потом тоже положу.
– Когда сможешь, – ответила Соня.
– А если нескоро?
– Кармашки никуда не спешат.
Костя выбежал на улицу. Соня осталась возле стены и провела пальцем по пустому карману.
– Теперь удобно.
– Надо было сразу ниже вешать, – призналась я.
– Вы же не знали.
– Знала. Просто смотрела с высоты взрослого человека.
Вечером Денис спросил, зачем я оставила на стене старые отверстия от крючков. Можно было замазать их шпаклёвкой.
– Пусть будут.
– Некрасиво.
– Зато видно, что помощь тоже иногда приходится опускать пониже.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
Зелёная полоса до сих пор висит возле нашей кассы. Кармашки редко бывают одновременно полными, но и совсем пустыми я их не видела. Соня иногда заходит после школы, проверяет, крепко ли пришиты края. Ирина смеётся, что разработчик следит за своим изобретением. Миша больше не прячет уши, а Владимир уверяет, что круглый пирожок всё-таки вместительнее квадратного.
Я больше не говорю, что чужих детей не бывает. Слишком уж это большая и красивая фраза. Теперь я знаю другое. Иногда ребёнку не нужен взрослый, который объявит его своим. Ему нужен кармашек на такой высоте, чтобы он мог дотянуться сам и не объяснять при всех, почему сегодня у него не хватает денег на булочку.
А как вы думаете, умеем ли мы помогать так, чтобы человек чувствовал не стыд и зависимость, а уважение к себе? Делитесь в комментариях!
Читайте также на канале: