Глава 29
Назавтра Игорь не поехал в офис. Позвонил Олегу к семи вечера, сказал коротко: приезжай, и Катю привези, если она согласна. Катя согласилась. Весь день она провела не дома у отца, а у себя. На кухонном столе стояла одна остывшая чашка и лежал блокнот, исписанный её ровным почерком, вопросами, пронумерованными по порядку, чтобы за вечер ни одного не упустить. За этот день в ней что-то улеглось и затвердело. К вечеру она была спокойна тем спокойствием, какое хуже слёз.
Они поднялись в начале восьмого. Игорь открыл сам, в той же домашней рубахе, что и накануне, будто не переодевался и не спал. На столе в гостиной стоял графин с водой и три стакана, и больше ничего, как будто он готовился к делу, а не к разговору с дочерью.
— Олег пусть останется, — сказала Катя с порога. — Я хочу, чтобы при этом был кто-то, кто не наш. Кто потом подтвердит, что было сказано, если ты завтра передумаешь.
— Я не передумаю, — сказал Игорь.
— Всё равно пусть останется.
Игорь посмотрел на Олега. Олег стоял у двери и собирался сказать, что выйдет, что это не его дело, что в семье такое говорят без посторонних. Но Катя смотрела на него, и в этом взгляде была просьба, какую она не привыкла произносить, и он остался.
— Садись, — сказал Игорь дочери.
Катя села к столу, прямо, не сняв пальто. Игорь сел напротив. Олег остался у стены, чтобы быть и здесь, и в стороне.
— Спрашивай, — сказал Игорь. — Ты вчера спрашивала. Спрашивай снова, по порядку, и я отвечу. На всё.
— Рудная, — сказала Катя. — Начни с Рудной. Как ты получил тот участок.
Игорь налил себе воды, отпил, поставил стакан. Руки у него были не дрожали.
— Мы с Виктором десять лет работали вместе, — сказал он. — Не партнёры на бумаге, а так, по жизни. Начинали в один год, с ничего, с прорабских вагончиков. Делили подряды, выручали друг друга деньгами без расписок. Когда у меня горел объект, он снимал свою бригаду и гнал ко мне, ночью, без слова. Я ему так же. Я был на его свадьбе свидетелем. Он был на твоих крестинах, Катя. Ты этого не помнишь, мала была. А он держал тебя на руках и говорил, что у нас дети породнятся и мы станем одна семья. Смеялся. Он любил так говорить, наперёд, лет на двадцать.
Катя не двинулась. Только пальцы у неё на стакане побелели.
— Я тебе это говорю не чтобы разжалобить, — сказал Игорь. — А чтобы ты поняла, что я сделал. Чужого предать это сделка. Своего предать это другое. Я знал, кого предаю. Я не мог сказать потом, что не знал.
— Участок на Рудной мы взяли вместе, пополам, — сказал Игорь. — Хорошее место, у воды, под большую стройку. Мы видели там будущее. И тут к нам зашёл интерес со стороны. Не к нам, к месту. Один человек. Большой. Не из города, из тех, кому город целиком как одна папка на столе. Ему нужна была Рудная. Под своё, под порт, он уже тогда смотрел на годы вперёд. Он не торговался. Он не покупает, он берёт.
— Он пришёл к вам обоим, — сказала Катя.
— Он пришёл ко мне, — сказал Игорь. — Не к Виктору. Ко мне. Потому что я был слабее. У меня в тот год висел кредит, который мог меня кончить, и он это знал, он всё про всех знал. Он сел вот так же, как мы сейчас, и предложил выбор. Простой. Либо Рудная уходит к нему, и уходит чисто, через меня, и тогда мой кредит закрывается сам собой и я расту дальше. Либо Рудная всё равно уходит к нему, потому что у него банк, и суды, и люди, но уходит по моим костям вместе с Викторовыми. Он так и сказал. Двое утонут или один выплывет. Выбирай, кто выплывет.
В гостиной было тихо. За окном стоял тихий вечер, без ветра.
— Какой он был, — сказала Катя. — Тот человек.
— Тихий, — сказал Игорь. — Вежливый. Не повысил голоса ни разу. Сидел, пил мой чай, похвалил вид из окна. Спросил, не дует ли мне от рамы, не поменять ли. И тем же ровным голосом предложил мне утопить друга. Я тогда впервые понял, что страшнее всего не тот, кто кричит. Страшнее тот, кто заботится о твоём окне и о твоём кредите, пока объясняет, кого из вас двоих он оставит в живых. — Игорь помолчал. — Сам он со мной говорил или Веденина своего научил, не знаю. Но порода одна. Пятнадцать лет, а порода та же.
— И ты выбрал себя, — сказала Катя.
— Я выбрал себя. — Игорь не отвёл глаз. — Я сказал себе тогда тысячу слов. Что Виктора всё равно сомнут, что так хоть кто-то из нас уцелеет, что у меня дочь и жена, а спасать обоих нельзя. Все эти слова были правдой. И все они были, чтобы не называть самого главного. Я предал друга, чтобы спасти себя. Вот и вся Рудная.
Он рассказал, как это делалось. Ровно, по шагам, как человек, который пятнадцать лет проигрывал это в голове и выучил наизусть. Собрание собственников, которого не было. Протокол этого собрания, где доля Виктора решением большинства размывалась до нуля, до круглого нуля, и всё с виду законно, не подкопаешься. Дата, кворум, повестка, подписи. Подпись Виктора, которой Виктор не ставил, но которую он, Игорь, знал лучше своей, потому что десять лет они визировали бумаги друг за друга. Нотариус, который ничего не спросил. Реестр, куда всё легло как родное.
Катя слушала, и Олег видел, что слушает она не только как дочь. Она слушала как экономист, который сам подписал сотни таких протоколов и знает им цену. Она понимала каждый шаг лучше, чем ей сейчас хотелось бы понимать. На слове «подпись» она на секунду прикрыла глаза.
— А через два месяца, — сказал он, — тот человек дал отмашку банку, и банк закрыл Виктору кредитную линию в один день. Не мне отмашку, ему. Я только бумагу подделал, остальное он сам. Стройки Виктора встали. Подрядчики ушли. И всё посыпалось, быстро, как он и умеет. За полгода от бизнеса Виктора не осталось и следа. Он подал в суд, оспорил тот протокол. Ему отказали. Суды уже были не его.
— Он приходил к тебе, — сказала Катя. — Виктор. Когда понял.
— Приходил, — сказал Игорь, и первый раз за весь рассказ опустил глаза. — Один раз. Поздно вечером. Я думал, ударит. Я заслужил это. Он не ударил. Стоял на лестнице, в дверь не зашёл, хотя десять лет до того заходил без стука. Постаревший весь, за полгода на десять лет. Посмотрел на меня и сказал. «Я знаю. Это ты». И всё. Повернулся и пошёл вниз, медленно, держась за перила. Я стоял в дверях и слушал, как он спускается, этаж за этажом, и не окликнул. Вот последнее, что я знаю о нём живом. Шаги вниз по лестнице. Через год его не стало. Сердце. Ему было сорок три.
Катя сидела очень прямо.
— А ты, — сказала она. — Ты на похороны не пошёл.
— Не пошёл, — сказал Игорь. — Послал венок. Я не мог посмотреть в глаза его жене и его мальчику. Я думал, это малодушие. А это было самое честное, что я тогда сделал. Я не имел права там стоять.
Олег слушал от стены и смотрел на Игоря. Он много раз видел этого человека сильным и привык думать о нём как о сильном. Сейчас перед ним сидел сильный человек, который пятнадцать лет нёс на спине этот груз вины и научился ходить ровно под этим весом так, чтоб никто не видел.
Олег знал этот груз с другой стороны. На войне он видел людей, которые выжили потому, что в одну секунду решили за себя, а не за того, кто был рядом. Они потом жили дальше, ели, женились, растили детей, и всю остальную жизнь несли ту одну секунду в себе, как осколок, который врачи не стали трогать. Игорь нёс свою секунду пятнадцать лет. Это не делало его правым. Олег не оправдывал его и не собирался. Но судить его одним коротким словом теперь не получалось.
Катя налила себе воды, выпила половину. Поставила стакан тихо.
— Теперь второе, — сказала она. — Второе, ради чего я пришла. Андрей. Ты вчера не смог сказать «нет». Я хочу знать, на что именно ты не смог сказать «нет». Ты знал, что он сын Виктора. Скажи мне, когда ты узнал.
Игорь долго молчал.
— Не сразу, — сказал он наконец. — Клянусь тебе, не сразу. Когда ты в первый раз привела его в дом, я смотрел на чужого молодого человека, который ухаживает за моей дочерью, и не видел в нём Виктора. Прошло пятнадцать лет. Мальчику было десять, я его помнил ребёнком на том снимке, помнил смутно. Фамилия другая. Я не сложил. — Он поднял глаза. — А потом я начал догадываться. Сначала отчество. Андрей Викторович. Виктор. Я говорил себе, мало ли Викторов на свете. Потом лицо. Он улыбался, и в улыбке вставал Виктор, тот, молодой, с которым мы начинали. Я гнал эти мысли от себя. Потому что если это правда, то я должен сказать тебе, кто он. А чтобы сказать тебе, кто он, я должен сказать тебе, кто я. Про Рудную. Про всё. И я не мог.
— Сколько, — сказала Катя. Голос у неё стал совсем тихим. — Сколько ты молчал, зная.
— Месяца через три после помолвки я уже не сомневался, — сказал Игорь. — Я навёл справки. Тихо, через людей. И получил то же, что вчера тебе принёс Дмитрий. Я понял, кто вошёл в мой дом. И я молчал. Я поставил вокруг тебя охрану, придумал причины, держал тебя на коротком поводке и говорил себе, что берегу. А на самом деле я тянул время. Надеялся, что разберусь сам, тихо, что он уйдёт, что обойдётся, что ты ничего не узнаешь и про него, и про меня. Я был готов отдать тебя замуж за человека, который пришёл тебя использовать, лишь бы ты не узнала, какой у тебя отец.
Катя встала. Подошла к окну, постояла спиной к ним обоим. Олег видел, как у неё поднимаются и опускаются плечи, ровно, через силу ровно.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал, — проговорила она, не оборачиваясь. — Ты знал, что рядом со мной враг. Полгода знал. И смотрел, как я готовлю свадьбу. Примеряю платье. Ты на примерку приезжал, помнишь. Сидел, хвалил. И знал.
— Знал, — сказал Игорь.
— Я могла за него выйти, — сказала Катя. — Родить. Я бы детей родила от человека, которого ты ко мне подпустил молча. И всё это, чтобы я не узнала про Рудную.
— Да, — сказал Игорь. — Мне нет оправдания. Я его не ищу. Я тебе отвечаю, как обещал. Все правда.
Катя смотрела в стекло, за которым понемногу зажигался город.
— Знаешь, что я теперь вспоминаю, — сказала она. — Прошлой осенью, на даче. Андрей колол дрова во дворе, а ты стоял на крыльце и смотрел на него. Долго. Я тогда обрадовалась. Решила, отец к нему привыкает, принимает. А ты не привыкал. Ты его изучал. Стоял и решал, сын это Виктора или тебе мерещится. И мне ничего не сказал. Я полгода прожила в доме, где двое мужчин молчали каждый о своём и оба думали, что берегут меня этим молчанием. Один пришёл меня извести, другой про это знал. И оба молчали из любви, как они её понимали.
— Я её понимал неправильно, — сказал Игорь.
— Поздно понял, — сказала Катя.
Катя стояла у окна долго. Потом обернулась, и Олег увидел, что плакать она не будет.
— Хорошо, — сказала она. — Это я теперь знаю. С этим я буду жить, как смогу, и это уже моё дело, не твоё. А теперь скажи мне последнее. Тот человек, большой, который пятнадцать лет назад забрал Рудную через тебя. Где он сейчас.
Игорь посмотрел на неё, потом на Олега, потом снова на неё.
— Он пытается забрать мой порт, — сказал он. — Сейчас. В эти дни. Веденин, иск, арест порта, чёрный телефон, всё это его рука. Тот же человек. Пятнадцать лет назад он взял у нас кусок у воды. Теперь пришёл за всем берегом. Он всегда играл вдолгую. Рудная была первый ход. Порт последний.
Олег от стены подал голос впервые за вечер.
— Тогда почему он вас до сих пор не убрал, — сказал он. — Если он такой, как вы говорите. Если он Гречко стёр за полгода. Что ему стоило стереть и вас. Зачем эти иски, телефоны, торг. Он мог просто убрать.
Игорь повернулся к нему. И впервые за вечер в его лице что-то ожило, что-то от прежнего, твёрдого Игоря.
— Потому что у меня есть то, чего не было у Виктора, — сказал он. — У Виктора была только правда, а правду легко закопать вместе с человеком. У меня не правда. У меня доказательство. Пятнадцать лет назад я не до конца ему поверил. И пока делал его грязную работу, я для себя отложил в сторону кое-что. Не тот протокол, протокол как раз у них, им они меня и давят. Другое. То, что показывает не мою руку, а его. Что это он заказал, он давал отмашку, он стоял над всем. Я это спрятал и берёг пятнадцать лет, как берегут чеку от гранаты.
— Что это, — сказала Катя. — Твоё доказательство.
— Тебе лучше не знать ни что, ни где, — сказал Игорь. — Это и есть единственное, чем я тебя сейчас берегу по-настоящему. Чего не знаешь, того с тебя не спросят и за то с тебя не возьмутся. Скажу одно. Он человек осторожный, до бумаги не касается, всё чужими руками. Но один раз, в самом начале, он понадеялся, что я повязан с ним намертво и уже не спрыгну. И в этот один раз оставил след. Своей рукой. Я тогда не до конца ему верил и след этот тихо прибрал. Пятнадцать лет он не знал, что он у меня. — Игорь повернулся от окна. — А теперь, похоже, узнал. Кто-то ему сказал или сам он сообразил, не важно. Важно, что раньше он меня просто доил издалека, а в последний месяц полез по-крупному. Значит, понял, что чека у меня, и решил забрать всё разом, пока я не пустил её в ход.
Он встал, прошёл к окну, встал рядом с дочерью.
— Поэтому он меня не убирает, — сказал он. — Он меня давит. Загоняет в угол, чтобы я сам, своими руками, отдал ему порт и заодно отдал или уничтожил то, что на него лежит. Ему нужно и то, и другое. Порт и моя чека. Пока чека у меня, он со мной торгуется и грозит. — Игорь посмотрел в тёмное стекло. — В тот день, когда он получит её, он перестанет торговаться. Он сделает со мной то, что сделал с Виктором. И не за полгода. За одну ночь.
Катя слушала это, стоя рядом с отцом у тёмного окна, и Олег видел, что она уже не та, что вошла сюда полчаса назад. Та, что вошла, пришла отца судить. Этой судить было некогда. Эта стояла и считала: сроки, ходы, у кого что на руках. Дочери у окна больше не было. У окна стоял человек, которого втянули в чужую войну, и человек прикидывал, как выйти из неё живым и не в одиночку.
— Тогда мы ему эту твою чеку не отдадим, — сказала она. — И порт не отдадим. Мы найдём, чем ударить первыми. Я экономист, отец. Я в его бумагах разберусь лучше тебя. Раз уж я во всё это влезла, я пойду до конца.
— Катя, — начал Игорь.
— Не отговаривай, — сказала она. — Ты своё право отговаривать меня сегодня потерял. Окончательно.
В гостиной стало очень тихо. Олег стоял у стены и думал не о себе. О тех двоих у окна.
— Кто он, — сказал Олег. — Назовите. Дайте имя, и мы с Дмитрием и Громовым завтра начнём по нему собирать информацию. Имя, Игорь Сергеевич.
Игорь не ответил сразу. Он отошёл от окна, обвёл глазами гостиную, медленно: люстру, телефонный аппарат на тумбе, картину на стене, розетку у плинтуса. Так смотрит человек, который вдруг перестал верить собственным стенам.
— Не здесь, — сказал он тихо. — Не в этом доме. И не вслух. Дмитрий проверял мой кабинет и машины. Эту комнату он не проверял. — Игорь взял со стола лист бумаги, ручку. — Завтра. У Громова, на нейтральной территории, при свидетелях, под протокол, я выложу всё. Имя, что у меня есть на него, где что лежит, всё. А сейчас одно имя я напишу, не скажу, и отдам тебе, Олег. Тебе одному. Если со мной до завтра что-то случится, ты передашь это Громову и достанешь то, что я там укажу. Понял?
— Понял, — сказал Олег.
И в эту секунду в нём кончилось то, что грызло его со вчерашнего дня, когда он стоял между этими двумя и не знал, за кем из них идти. Идти надо было не за отцом и не за дочерью. Идти надо было против того, кто пятнадцать лет назад усадил отца этой девочки за стол, налил ему чаю и предложил выбрать, кто из друзей утонет. Вот его Олег и выбрал. Не за кого. Против кого.
Игорь склонился над листом и начал писать. Олег смотрел на его руку, на то, как ложится первая буква, и в эту секунду в кармане у Олега зазвонил телефон, громко, на всю тихую гостиную, и все трое вздрогнули.
Олег посмотрел на экран. Громов.
Он поднёс телефон к уху, не сводя глаз с недописанного имени на листе под рукой Игоря.
— Слушаю, — сказал он.
— Олег, — сказал Громов, и по одному тому, как он это сказал, Олег понял, что вечер ещё не кончился. — Час назад в больнице. Андрея больше нет. И постового, что у двери сидел, тоже. Тихо сработали, профессионально. Кто-то очень не хотел, чтобы он дожил до завтра и сказал ещё хоть слово.
Олег молчал, держа трубку, и смотрел, как Игорь над листом медленно поднимает на него глаза, ещё не зная, но уже понимая по его лицу, что времени до завтра у них, может, и нет.
Следующая глава: