Часть 1
Меня зовут Андрей Морозов, мне тридцать восемь лет, и последние пять из них я работаю егерем в Красноярском крае, в заповеднике на самой границе с Эвенкией. Мой кордон стоит в девяноста километрах от ближайшего посёлка, в глухой таёжной чаще, куда редко добираются даже звери. Ближайший человек, лесник Петрович, живёт в сорока двух километрах к востоку, и мы видимся лишь раз в месяц, когда он привозит почту и нехитрые продукты. До тайги я жил в Москве, работал маркетологом в крупной компании, снимал трёхкомнатную квартиру в Южном Бутово и каждое утро ездил на работу в переполненном метро. У меня была жена Катя и дочь Лиза, которой было всего шесть лет, когда произошла та страшная авария, навсегда разделившая мою жизнь на две неравные части.
Катя вела машину. Мы возвращались с дачи, уставшие, но довольные проведённым вместе днём, и ничто не предвещало беды. На Симферопольском шоссе она не справилась с управлением на скользком повороте, и всё закончилось мгновенно. Врачи потом сказали, что смерть была мгновенной и никто не страдал, но мне от этих утешений легче не стало, ведь боль утраты не имеет срока давности. Первые полгода после похорон я продолжал ходить на работу, механически делал презентации, встречался с клиентами и участвовал в планёрках, чувствуя себя автоматом. Но всё это казалось абсолютно бессмысленным, словно я играл роль в чужой пьесе, где мои реплики больше не имели значения.
Я перестал понимать, зачем продавать людям то, что им не нужно, зачем фальшиво улыбаться коллегам и строить карьеру, которая теперь казалась прахом. Однажды утром я просто не пришёл в офис, написав заявление по электронной почте, продал квартиру, раздал вещи и купил билет до Красноярска. Я начал искать работу подальше от людей, от городской суеты и от воспоминаний, которые душили меня в каждом переулке столицы. Вакансию егеря я нашёл через знакомого лесничего, который сразу предупредил: кордон далеко, связь плохая, и зимой можно неделями не видеть ни одного живого человека. Меня это устраивало как нельзя лучше, потому что именно тишина и изоляция были тем лекарством, которое я искал.
Я приехал в августе 2018 года, прошёл короткий инструктаж, получил ключи и рацию, и с тех пор живу здесь, вдали от цивилизации. Кордон представляет собой бревенчатый дом размером четыре на шесть метров, где есть лишь печка-буржуйка, керосиновая лампа и генератор на случай, если нужно зарядить телефон или рацию. Спутниковый интернет работает с перебоями, но для отправки сухих официальных отчётов его вполне хватает, а большего мне и не надо. Воду я беру из ручья в ста метрах от дома, дрова заготавливаю летом, а еду привозит Петрович: крупы, консервы, сахар и чай составляют основу моего рациона. Иногда я заказываю книги и читаю их по вечерам при свете лампы, находя в чужих историях утешение, которого нет в моей собственной.
Моя работа проста и монотонна: обходить территорию, проверять кормушки и солонцы для животных, фиксировать следы браконьеров и следить за пожарной обстановкой. Раз в неделю я выхожу на связь с лесничеством и докладываю обстановку, и начальник Виктор Сергеевич мной доволен, потому что я не пью, выполняю план и не создаю проблем. Я привык к одиночеству, хотя первые месяцы было невыносимо тяжело: тишина давила на уши, а мысли неизменно возвращались к Лизе и Кате. Хотелось выть от боли, забившись в угол, но потом что-то сломалось внутри, и стало легче, словно душа покрылась защитной коркой. Я научился не думать о прошлом и жить днём сегодняшним: проснулся, растопил печь, сварил кашу, пошёл в обход, вернулся, поужинал, записал данные в журнал и лёг спать.
Иногда я задаю себе вопрос: зачем я здесь, спасаюсь ли я от боли или просто прячусь от жизни, боясь снова почувствовать что-то настоящее? Ответа у меня нет, но пока что мне здесь спокойно, а это единственное, что мне сейчас нужно. Двадцать третьего октября я запланировал обход западного участка заповедника, чтобы проверить семь кормушек для косуль и два солонца перед началом зимнего сезона. Снег в тайге ещё не выпал, но ночные температуры уже опускались до минус пяти, и животные начинали активнее искать подкормку, поэтому важно было убедиться, что всё в порядке, пока есть время на ремонт. Я встал в шесть утра, когда за окном ещё было темно, растопил печь, сварил овсянку на воде и выпил две кружки крепкого чая, прогоняя сонливость.
Собрал рюкзак с привычной тщательностью: термос с горячим чаем, два бутерброда с тушёнкой, запасные батарейки для фонаря, аптечку, нож, топорик и моток верёвки. Положил рацию Р-159 в боковой карман, проверил заряд и взял GPS-навигатор —старенький «Гармин», который никогда меня не подводил. Ружьё я не брал, только сигнальную ракетницу на случай встречи с медведем, потому что не чувствовал угрозы от леса. Вышел в семь ноль пять, когда погода была ясная и безветренная, температура около нуля, небо чистое, и последние звёзды ещё видны на рассвете. Я запер дом на замок, повесил рюкзак на плечи и пошёл по тропе на запад, вдыхая холодный утренний воздух.
Первые два километра шёл по знакомой дороге, которую протоптал за годы работы, и каждый камень на ней был мне известен. Лиственницы стояли голые, только кедры еле сохранили хвою, а под ногами шуршала прошлогодняя листва, смешанная с опавшими иголками. К восьми утра вышел к первой кормушке, представляющей собой простую конструкцию: деревянный навес на четырёх столбах, под которым лежит сено и соль. Осмотрел её внимательно: крыша целая, сено сухое, соль на месте, и я записал в блокнот: «Кормушка номер один, состояние нормальное». Пошёл дальше, и вторую кормушку нашёл через сорок минут ходьбы, где пришлось немного поработать руками.
Один из столбов подгнил у основания, и навес опасно накренился, грозя обрушиться под тяжестью снега. Я достал топорик, срубил молодую берёзу толщиной в руку, заострил один конец и вбил рядом со старым столбом как надёжную подпорку. Конструкция выровнялась, пусть и не идеально, но на зиму хватит, а весной я заменю столб полностью. К обеду я проверил четыре кормушки из семи и присел на поваленное дерево, достав термос и бутерброды. Ел медленно, слушая величественную тишину леса, где-то вдалеке стучал дятел, а над головой прокричала кедровка, напоминая о том, что лес жив.
Я посмотрел на GPS: до следующей точки три километра семьсот метров по прямой, но тропы там нет, поэтому придётся идти напрямую через бурелом. Встал, отряхнул крошки с куртки и пошёл дальше, чувствуя приятную усталость в мышцах. Солнце поднялось высоко, но грело слабо, и я шёл уверенно, не торопясь, следя под ногами за корнями и камнями. Иногда останавливался, проверял направление по компасу и сверялся с навигатором, убеждаясь, что не сбился с курса. Лес вокруг был тихий и спокойный, это был обычный осенний день в тайге, и ничего особенного не происходило.
Пятую кормушку нашёл около трёх часов дня, и там всё было в порядке, а шестую проверил к четырём, тоже без проблем. Оставалась последняя, седьмая кормушка и два солонца, до которых ещё около пяти километров пути. Я посмотрел на небо: светлого времени оставалось часа три, и я решил дойти до последней точки сегодня, а солонцы проверить завтра утром, так будет быстрее. Пошёл дальше, ориентируясь по GPS, и настроение было ровное, рабочее, я не думал ни о чём особенном. Просто шёл и делал свою работу, и так проходили все мои дни в тайге: одинаково, предсказуемо и спокойно, что мне очень нравилось.
До седьмой кормушки я дошёл к половине шестого вечера, когда солнце уже клонилось к горизонту, и тени от деревьев вытянулись длинными полосами. Кормушка стояла на небольшой поляне у ручья, который стекал с соседнего склона, и я осмотрел конструкцию: всё нормально, сено свежее, соль целая. Записал данные в блокнот и уже собрался уходить, как вдруг заметил что-то странное на тропе, ведущей от кормушки к воде. Сначала подумал, что это просто влажная земля, но потом присмотрелся внимательнее и понял, что это след — чёткий отпечаток босой ноги на мягкой глине у воды. Я остановился, присел на корточки и увидел, что след свежий, не старше нескольких часов, размером около двадцати двух сантиметров, явно женский, с узкими пальцами и высоким сводом.
Я провёл пальцем по краю отпечатка: глина ещё влажная, не успела подсохнуть, а рядом были ещё два следа, менее отчётливые, но тоже босые. Они вели от ручья в сторону леса, и я выпрямился, огляделся, пытаясь осознать увиденное. Босиком в тайге в конце октября, когда температура ночью опускается ниже нуля, а днём не выше пяти градусов? Любой нормальный человек наденет обувь, хотя бы резиновые сапоги, чтобы не отморозить ноги. Туристы в этих краях —редкость, ближайшая турбаза в пятидесяти километрах, организованные группы сюда не водят, да и сезон уже давно закончился.
Я пошёл по следам, которые уходили в сторону леса, но через десять метров терялись на сухой хвое, и я обошёл круг, пытаясь найти продолжение, но ничего не обнаружил. Вернулся к ручью, внимательно осмотрел берега и на противоположной стороне, на ветке молодой берёзы, увидел лоскут ткани. Яркий, красный, с золотыми узорами, он был рваный, с неровными краями, будто его оторвали в спешке или в борьбе. Я перешёл ручей по камням, снял лоскут с ветки и понял, что материал тонкий, явно не походная одежда, больше похоже на что-то декоративное — платье или юбку. На ткани были пятна грязи и несколько тёмных разводов, похожих на засохшую кровь, что заставило моё сердце биться чаще.
Я сложил лоскут и положил в карман куртки, затем огляделся ещё раз и заметил, что под веткой трава была примята, словно кто-то здесь сидел или лежал. Рядом валялась пластиковая бутылка из-под воды, пустая и помятая; я поднял её, понюхал, но пахло обычной водой, ничего подозрительного. На этикетке было название местного завода из районного центра, что подтверждало местное происхождение находки. Я попытался восстановить картину: кто-то был здесь недавно, босиком, в лёгкой одежде, пил воду из ручья, возможно, поранился, отсюда кровь на ткани. Потом этот человек ушёл в лес, но в какую сторону —непонятно, потому что следов больше нет.
Я достал рацию, включил её и хотел вызвать Петровича, спросить, не было ли сообщения о пропавших людях, но потом передумал. Что я скажу: нашёл босой след и тряпку? Поднимать панику из-за этого глупо, может, это просто какая-то заблудившаяся грибница из посёлка или туристка, решившая искупаться и порезавшая ногу. Хотя в конце октября купаться — идея странная, граничащая с безумием. Я выключил рацию, убрал в карман и посмотрел на небо: солнце уже садилось, начинало темнеть, а до кордона девять километров. Идти в темноте не хотелось, и я решил заночевать здесь, у седьмой кормушки, чтобы утром проверить солонцы и вернуться домой.
Собрал хворост, разжёг костёр на поляне, достал термос и остатки бутербродов, сел у огня, греясь и глядя на пламя. В голове крутились мысли о босых следах, но я старался не придавать им значения, убеждая себя, что это просто случайность. Ночь прошла спокойно, я спал у костра, подкладывая дрова каждые два часа, чтобы не замёрзнуть. Температура опустилась до минус трёх, и к утру на траве появился иней, сверкающий в первых лучах солнца. Проснулся в шесть, когда небо только начало светлеть, разворошил угли, вскипятил воду в котелке и заварил чай.
Сидел, пил горячий чай и думал о вчерашней находке, и чем дольше размышлял, тем больше находил логичных объяснений. Вариант первый: кто-то из жителей ближайшего посёлка Берёзовка пошёл за грибами, заблудился и вышел к ручью. Сейчас конец октября, грибов почти нет, но некоторые всё равно ходят искать опята или рыжики, и человек мог промочить ноги, снять обувь, пораниться о камень, а потом найти дорогу обратно. Вариант второй: кто-то сбежал с турбазы «Медвежий угол», которая находится в пятидесяти километрах отсюда, куда иногда приезжают группы на корпоративы. Бывает, люди напиваются, ссорятся, кто-то уходит в лес в состоянии аффекта, и обычно их находят на следующий день холодными и трезвыми.
Вариант третий: цыганский табор, о котором я слышал от Петровича, что он стоит где-то в районе. Цыгане часто перемещаются, живут семьями, носят яркую традиционную одежду, и красная ткань с золотыми узорами вполне подходит под их стиль. Может, кто-то из табора ходил в лес за хворостом или водой, поранился и вернулся обратно. Все три объяснения звучали разумно, и я допил чай, залил костёр и собрал рюкзак. Пора было проверять последние два солонца и возвращаться на кордон, но перед уходом я ещё раз прошёлся по берегу ручья, внимательно смотря под ноги. Никаких новых следов не нашёл, значит, этот человек ушёл и больше сюда не возвращался.
Я пошёл по тропе к первому солонцу, идти было около трёх километров на северо-восток, солнце поднялось, осветило лес, и стало немного теплее. Шагал привычным темпом, но несколько раз ловил себя на том, что оглядываюсь, словно кто-то шёл за мной. Останавливался, прислушивался, но слышал только ветер в кронах и шорох веток. Первый солонец нашёл к десяти утра: это углубление в земле, куда закладывается каменная соль крупными кусками, которую животные приходят лизать, восполняя нехватку минералов. Присел на корточки, осмотрел: соль наполовину растворилась, нужно добавить новую, достал из рюкзака два килограмма соли, разложил куски и записал в блокнот.
Пошёл дальше, ко второму солонцу, и снова поймал себя на том, что оборачиваюсь, испытывая странное чувство лёгкого беспокойства. Я попытался его проанализировать: откуда эта тревога, ведь ничего необычного не произошло, ну нашёл след босой ноги, ну и что? Люди иногда ходят босиком даже в холод, ткань на ветке могла быть просто оторванной юбкой, а кровь —следом царапины. Всё логично, всё объяснимо, но тревога не уходила, она была где-то на периферии сознания, как тупая зубная боль, которую пытаешься не замечать. Я шёл по лесу и думал: может, это просто усталость, ведь я провёл в тайге почти пять лет без отпуска, и последний раз в цивилизации был полгода назад.
Одиночество и однообразие могут давить на психику, особенно осенью, когда день короткий, погода серая, а лес пустой. Это предзимняя хандра, о которой я слышал от многих лесников и егерей: организм готовится к изоляции, психика протестует, и нужно просто переждать. Второй солонец нашёл к обеду, всё было в порядке, соль есть, я добавил ещё два килограмма, записал данные и осмотрелся. Обход завершён, можно возвращаться на кордон, я достал GPS, проложил маршрут: до дома около восьми километров по прямой. Если идти без остановок, дойду к шести вечера, и я повесил рюкзак на плечи и пошёл домой.
По дороге несколько раз останавливался и оборачивался, но видел только лес, деревья и тишину. Я усмехнулся сам себе: «Пора в отпуск, Морозов, совсем поехал, нашёл след и теперь параноишь». Решил не докладывать начальству о находке, потому что Виктор Сергеевич подумает, что я действительно свихнулся от одиночества. Поднимать шум из-за такого пустяка не стоит, скорее всего, это был обычный случай: кто-то заблудился, поранился и вернулся домой. Я шёл к кордону и уговаривал себя забыть об этой истории, и дошёл до него к половине седьмого вечера.
Последние два километра шёл уже в сумерках, ориентируясь по GPS и фонарю, уставший и голодный, думая только о том, чтобы растопить печь и лечь спать. Но когда вышел на последний участок тропы перед домом, услышал странный звук —хлюпанье воды, доносившееся слева, со стороны ручья. Я остановился, прислушался: кто-то пил воду, набирая её ладонями, и это было не животное, потому что лоси пьют иначе, опуская морду в воду. Свернул с тропы, пошёл к ручью тихо и осторожно, не включая фонарь, потому что луна ещё не взошла, но сумерки были достаточно светлыми.
Через пятьдесят метров я увидел её: девушка сидела на корточках у самой воды и пила из ладоней. Она была одета в длинную юбку ярко-красного цвета с золотыми узорами и светлую блузку, сильно порванную на плечах, босая. Волосы тёмные, длинные, спутанные, свисали на лицо, спина сгорблена, и видно было, как трясутся плечи от холода или страха. Я сделал шаг вперёд, хрустнула ветка под ногами, девушка вскочила, развернулась, и я увидел её лицо. Молодое, лет девятнадцати-двадцати, с крупными чёрными глазами, на щеках и лбу царапины, губы потрескались, под глазами тёмные круги.
Она смотрела на меня с таким ужасом, что я невольно поднял руки ладонями вверх, показывая, что безоружен.
— Стой, стой! — сказал я тихо, стараясь говорить максимально мягко. —Я егерь, работаю здесь, не бойся!
Она попятилась, споткнулась о камень и упала на колени, попыталась встать, но ноги не держали. Я медленно подошёл ближе и присел на корточки в трёх метрах от неё, соблюдая безопасную дистанцию.
— Ты откуда здесь? — спросил я. — Заблудилась?
Она молчала, тяжело дышала и смотрела на меня не мигая, как загнанный зверёк. Я достал из рюкзака флягу с водой и протянул ей.
— На, попей, чистая вода, из дома принёс.
Она не двинулась, и я поставил флягу на камень между нами, затем отодвинулся, давая ей пространство. Она несколько секунд смотрела на флягу, потом быстро схватила её, открутила крышку и начала пить жадно, большими глотками, так что вода текла по подбородку.
— Медленнее, — сказал я. — А то стошнит.
Она остановилась, вытерла рот рукой и посмотрела на меня уже с меньшим страхом. Я достал из кармана куртки шоколадный батончик, который взял с собой на всякий случай.
— Держи, пожуй немного.
Я бросил батончик к её ногам, она подняла его, сорвала обёртку и откусила половину за раз, жуя быстро и судорожно. Я молчал и ждал, и когда она доела батончик, её дыхание немного успокоилось.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Роза, — ответила она хрипло, голос был севший, словно она давно не говорила.
— Роза, меня зовут Андрей, я егерь, живу здесь, в кордоне, он вон там, в ста метрах. Тебе нужна помощь, пойдём со мной, я дам тебе еды, воды, ты отдохнёшь, хорошо?
Она молчала и смотрела на меня с подозрением, не веря моему предложению.
— Я не сделаю тебе ничего плохого, — добавил я. —Обещаю, просто помогу, ты же замерзла, посмотри на себя.
Я снял с себя тёплую куртку и протянул ей, но она не взяла, и я положил куртку рядом с ней на камень.
— Надень, холодно.
Она медленно потянулась, взяла куртку и накинула на плечи; она была ей велика, рукава свисали ниже кистей. Я встал и сделал шаг назад, показывая, что не собираюсь приближаться насильно.
— Сколько ты здесь? — спросил я.
— Два дня, — ответила она тихо. — Может, три, не знаю.
— Ты ела что-нибудь?
Она покачала головой.
— Откуда ты пришла?
Она замолчала и опустила голову, и я не стал настаивать, понимая, что ей нужно время.
— Ладно, расскажешь потом, если захочешь, сейчас главное —согреться и поесть, пойдём.
Я повернулся и пошёл в сторону кордона, через несколько секунд услышал, как она встала и пошла за мной. Шла медленно, хромая, и я не оборачивался, просто шёл вперёд, давая ей время привыкнуть ко мне. Когда мы дошли до кордона, я открыл дверь и включил керосиновую лампу, наполнившую комнату тёплым жёлтым светом. Она остановилась на пороге, не решаясь войти в незнакомое жилище.
— Заходи, — сказал я. — Здесь безопасно.
Она переступила порог и огляделась, и я показал ей на раскладушку у стены.
— Садись, сейчас разогрею еду.
Она медленно опустилась на раскладушку и сжалась в комок, занимая минимум места. Я растопил печь, поставил на неё котелок с водой и достал банку тушёнки, пока вода закипала, молчал и занимался своими делами. Чувствовал, как она наблюдает за мной, но не смотрел в её сторону, понимая, что нужно дать ей успокоиться и освоиться. Когда гречка с тушёнкой была готова, я насыпал в миску и протянул ей вместе с ложкой.
— Ешь, не торопись.
Она взяла миску и начала есть, а я сел на стул у стола, налил себе чаю и смотрел в окно. В голове крутились вопросы, но задавать их было рано, сначала нужно было накормить её и дать отдохнуть. Роза доела гречку и отставила миску, я налил ей кружку горячего чая с сахаром и поставил на край раскладушки. Она взяла кружку обеими руками, греясь о неё, и минут пять мы сидели в тишине, слушая, как трещат дрова в печи.
Потом она заговорила первой.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я думала, умру в лесу.
— Откуда ты пришла? — спросил я, решив, что момент настал.
Она помолчала, глядя в кружку, собираясь с мыслями.
— Из табора, мы стояли в Берёзовке, в шестидесяти километрах отсюда, может, больше, я не знаю. Я просто шла всё время на восток, куда солнце встаёт.
— Почему сбежала?
Она сжала кружку сильнее, и я видел, как напряглись её пальцы до побелевших костяшек.
— Меня хотели выдать замуж за барона Ивана, ему пятьдесят два года, он богатый, у него три вагончика, джип и золотые зубы. Мой отец сказал, что это большая честь для нашей семьи.
— А ты не хотела?
Она покачала головой.
— У Ивана было три жены, и все умерли: первую закопали, когда ей было двадцать шесть, вторую — в тридцать, третью — в двадцать два. Все от болезней, так сказали, но все знают, что он бил их, моя тётя видела синяки на второй жене, когда та приходила за водой.
Я слушал молча, и Роза продолжала, выплёскивая накопившийся ужас.
— Я сказала отцу, что не хочу выходить за Ивана, он ударил меня по лицу и сказал, что я опозорю семью. Мать молчала, смотрела в пол, а брат Сергей сказал, что если не выйду, меня всё равно заставят силой.
— Когда это было?
— Три дня назад, вечером, они заперли меня в вагончике и сказали, что завтра приедет Иван и мы подпишем бумаги. Я ждала до ночи, пока все заснут, окно в вагончике маленькое, но я худая и пролезла. Вывалилась на землю, ударилась коленом, но не закричала, встала и побежала.
— Куда?
— Не знаю, просто бежала, сначала через поле, потом вышла к дороге, шла по обочине, пока не увидела фары. Испугалась, что это брат едет искать меня, свернула в лес и пошла дальше, всё время вперёд.
— У тебя были вещи, телефон, деньги?
— Ничего, только то, что на мне было: юбка, блузка, туфли потеряла в первый же день, споткнулась и застряла в болоте. Вытащила ноги, а туфли там остались.
Я посмотрел на её ступни: исцарапанные, покрытые ссадинами, пальцы распухшие, и не представлял, как она прошла шестьдесят километров босиком по тайге.
— Ты пила воду из ручьёв?
— Да, ела ягоды, когда находила, один раз нашла яблоко, кто-то обронил, наверное, оно было гнилое, но я съела.
— Ночью где спала?
— Под деревьями, сворачивалась клубком, прикрывалась листьями, холодно было, но я терпела. Думала, главное — идти дальше, подальше от табора.
Я встал, подошёл к шкафу и достал старую рубашку и спортивные штаны.
— На, переоденься, это чистое, я постирал недавно, будет велико, но хоть тёплое.
Она взяла вещи и посмотрела на меня вопросительно.
— Я выйду на улицу, — сказал я. — Переоденешься спокойно.
Я вышел на крыльцо, закрыл дверь и стоял, глядя на лес, на небе появились звёзды, температура упала. Думал о том, что она рассказала: принудительный брак, побег, три дня в лесу без еды и воды, история звучала правдоподобно. Я видел табор в Берёзовке, когда полгода назад ездил в райцентр: десятка полтора вагончиков на окраине посёлка, дети бегают, женщины в ярких юбках развешивают бельё, обычная картина. Через несколько минут дверь открылась.
— Можно входить, — сказала Роза.
Я вошёл, она сидела на раскладушке в моей рубашке и штанах, рубашка висела на ней как балахон, штаны подвернула несколько раз. Выглядело нелепо, но теплее, чем в разорванной блузке.
— У тебя есть паспорт? — спросил я.
Она кивнула и достала из кармана юбки помятый документ, я взял его и открыл. Паспорт настоящий, на имя Розы Станиславовны Михайловой, девятнадцать лет, штамп регистрации: посёлок Берёзовка, улица Советская, дом двенадцать. Всё сходится.
— Хорошо, — сказал я, возвращая паспорт. — Сейчас ты отдохнёшь, поспишь, а завтра решим, что делать дальше, ложись.
Она легла на раскладушку и свернулась клубком, я накрыл её старым одеялом и погасил лампу. Сам сел на стул у окна, положил рядом ружьё, не знал, придут ли за ней, но лучше быть готовым. Роза заснула почти сразу, а я сидел в темноте, слушал её дыхание и думал о том, что теперь у меня на кордоне беглая девушка из цыганского табора. И я понятия не имел, что с этим делать дальше.
Утром я проснулся от запаха дыма, испугался, вскочил с кресла, решив, что печка дымит. Но оказалось, Роза просто не умела правильно закрывать заслонку и стояла у печи, растерянно глядя на дым, валивший из щелей.
— Отойди, — сказал я.
Подошёл, отрегулировал тягу, и дым ушёл в трубу.
— В следующий раз скажи мне, я покажу, как правильно.
Она кивнула и отошла к окну, я заметил, что она уже умылась, волосы мокрые, лицо чистое. На свету стало видно, что она действительно молодая, почти девочка, царапины на щеках начали заживать.
— Как спала? — спросил я.
— Хорошо, первый раз за три дня не замёрзла.
Я сварил овсянку на двоих, заварил чай, мы ели молча, потом я убрал посуду, сел за стол и достал ноутбук. Спутниковый интернет работал с перебоями, но сегодня соединение было стабильное, и я набрал в поисковике: «Принудительный брак цыгане законодательство». Нашёл несколько статей, основное: «Принудительный брак в России уголовно наказуем», статья 133 Уголовного кодекса, до двух лет лишения свободы. Но на практике доказать сложно, нужны свидетели, медицинские заключения, заявления, а большинство девушек боятся подавать в суд, потому что семья отрекается от них.
Я нашёл контакты нескольких правозащитных организаций, которые помогают жертвам принудительных браков, записал номера телефонов и адреса электронной почты в блокнот. Потом набрал в поисковике: «Табор Берёзовка, Красноярский край», вышло несколько новостей, последняя датирована 20 октября, три дня назад. Жители посёлка Берёзовка жалуются на шум и антисанитарию от цыганского табора, в статье говорилось, что табор стоит на окраине посёлка уже два месяца. Местные требуют выселить их, глава посёлка обещал разобраться, но ничего не сделал.
Я позвонил знакомому фельдшеру Николаю Петровичу, который работает в амбулатории райцентра и часто ездит по посёлкам, зная местную обстановку.
— Коля, привет, это Морозов, егерь из заповедника.
— Андрей, здорово, что случилось?
— Скажи, про табор в Берёзовке слышал?
— Конечно, стоят уже второй месяц, проблемная группа, постоянные жалобы от местных, почему спрашиваешь?
— Просто интересуюсь, они там надолго остановились?
— Вроде собираются двигаться дальше, на юг, к зиме, но когда именно, не знаю, а что?
— Ничего особенного, спасибо, Коль.
Я положил трубку и посмотрел на Розу, она сидела на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрела в окно.
— Роза, мне нужно понять, что ты хочешь делать дальше, —сказал я. — Ты можешь вернуться в табор, я отвезу тебя, если хочешь, или можешь остаться здесь на несколько дней, пока решишь. Или я могу связаться с людьми, которые помогают в таких ситуациях, они найдут тебе временное убежище, помогут с документами и работой, что выберешь?
Она повернулась ко мне и посмотрела серьёзно.
— Я не хочу возвращаться, никогда, если вернусь, они всё равно выдадут меня замуж силой. А если я убегу снова, они найдут меня и накажут, могут убить, чтобы не позорила семью.
— Ты уверена?
— Да, у нас так бывает, если девушка отказывается от свадьбы и бежит второй раз, её считают мёртвой. Могут утопить, закопать в лесу, скажут, что пропала.
Я молчал, не знал, насколько это правда, но в её голосе была абсолютная уверенность.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда я свяжусь с правозащитниками, объясню ситуацию, они помогут, но тебе нужно будет написать заявление, пройти медосмотр, всё официально, готова?
— Готова.
— Тогда сегодня я позвоню им, объясню, но пока ты будешь здесь, на кордоне, это безопасно, сюда редко кто приезжает. Только Петрович раз в месяц, но он приедет только через две недели, договорились?
Она кивнула, и я набрал номер первой правозащитной организации из списка: долгие гудки, потом автоответчик. Вторая организация тоже не отвечала, выходной, третья трубку взяла.
— Центр помощи жертвам насилия, слушаю вас, — сказал женский голос.
— Здравствуйте, меня зовут Андрей Морозов, я егерь, работаю в заповеднике, у меня на кордоне девушка, девятнадцать лет, сбежала из цыганского табора от принудительного брака, нужна помощь.
— Понимаю, сейчас соединю вас с нашим юристом.
Меня переключили, новый голос был спокойный и профессиональный.
— Елена Викторовна, юрист центра, расскажите подробнее.
Я рассказал всё: как нашёл Розу, что она рассказала, про паспорт, про табор, Елена Викторовна слушала внимательно и иногда задавала уточняющие вопросы.
— Хорошо, — сказала она в конце. — Ситуация серьёзная, но решаемая, нам нужно будет забрать девушку, оформить в наш приют, написать заявление в полицию, пройти медосмотр. Я могу приехать послезавтра, 26 октября, где вы находитесь?
Я назвал координаты кордона.
— Далековато, — сказала она. — Но доберёмся, главное, чтобы девушка была в безопасности до моего приезда, можете обеспечить?
— Да.
— Отлично, записывайте мой номер, если что-то случится, звоните сразу.
Я записал номер, положил трубку и посмотрел на Розу.
— Послезавтра приедет юрист, заберёт тебя в приют, поможет с документами, два дня ты будешь здесь, потерпишь?
Она улыбнулась первый раз за всё время.
— Спасибо вам, я не знаю, как благодарить.
— Не нужно, — сказал я. — Просто отдыхай, всё будет хорошо.
Я вернулся к столу, но в глубине души чувствовал тревогу: два дня до приезда юриста, успеем ли? Утром следующего дня, 25 октября, я проснулся рано, Роза ещё спала, свернувшись под одеялом. Я тихо растопил печь, сварил кашу, позавтракал, потом написал записку: «Ушёл на обход, вернусь к обеду, никому не открывай дверь, если что, прячься в сарае за домом». Положил записку на стол, взял рюкзак и вышел, мне нужно было проверить восточный участок: три кормушки и один солонец.
Маршрут несложный, около шести километров туда и обратно, я шёл быстро, хотел вернуться пораньше, потому что не нравилось оставлять Розу одну, хоть кордон и стоит далеко от дорог. Первые две кормушки проверил без проблем, третья находилась на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на лесную дорогу, ведущую к посёлку Берёзовка. Дорога старая, разбитая, по ней редко ездят, только лесовозы летом да охотники осенью, я поднялся на возвышенность, осмотрел кормушку и записал данные. И тут увидел пыль на дороге, издалека, километрах в трёх: машина ехала медленно, останавливалась, снова трогалась.
Я достал бинокль, навёл: джип тёмно-синего цвета, старая модель, номера не разглядеть, за рулём мужчина в чёрной куртке. Джип остановился на повороте, мужчина вышел, осмотрелся, что-то сказал кому-то внутри машины, потом снова сел и поехал дальше. Я опустил бинокль, сердце забилось чаще: может, это просто охотники ищут место для стоянки или лесорубы проверяют дорогу? Но что-то внутри подсказывало, что это не случайность, джип двигался слишком медленно и методично, искали кого-то.
Я быстро спустился с возвышенности и пошёл обратно к кордону, солонец решил не проверять, времени нет. Шёл быстрым шагом, почти бегом, перепрыгивал через корни и валежник, добрался до кордона за сорок минут вместо обычного часа. Роза сидела у окна и испуганно посмотрела на меня.
— Что случилось? — спросила она.
— Видел джип на дороге к Берёзовке, едет медленно, останавливается, похоже, ищут кого-то.
Лицо её побледнело.
— Это они, брат Сергей, он обещал найти меня.
— Ты уверена?
— У него синий джип, старый, японский, я помню.
Я подошёл к окну, выглянул: дорога отсюда не видна, но лес просматривается метров на триста, пока никого.
— Слушай меня, — сказал я. — Если увидишь машину или услышишь звук мотора, сразу беги в сарай, там за дровами есть люк в подпол, спрячешься там, понятно?
Она кивнула, я сел за ноутбук, включил интернет и набрал в поисковике: «Барон Иван Табор Берёзовка». Несколько минут поиска — ничего, попробовал по-другому: «Цыганский табор, Красноярский край, криминал», вышло несколько статей. Одна статья датирована двумя годами назад: «В райцентре задержан представитель цыганской общины по подозрению в вымогательстве». В статье упоминался некий Иван Георгиевич Русаков, пятьдесят лет, называемый в общине бароном, его обвиняли в вымогательстве денег у местных жителей под угрозой порчи, дело закрыли за недостатком улик.
Другая статья, год назад: «Молодая женщина из табора умерла при невыясненных обстоятельствах», Анна Русакова, двадцать два года, найдена мёртвой в вагончике, причина смерти — сердечная недостаточность. Расследование не проводилось, родственники отказались от вскрытия, в статье вскользь упоминалось, что Анна была женой барона Ивана. Я распечатал обе статьи на старом принтере и показал Розе.
— Это он? — спросил я, показывая фотографию из первой статьи.
На снимке был мужчина средних лет с крупным лицом и золотыми зубами.
— Да, — прошептала она, — это барон Иван.
— А это его жена? — показал я вторую статью.
Она посмотрела на фотографию девушки, молодой, с тёмными глазами.
— Это Анна, я её знала, она была доброй, всегда улыбалась детям, а потом умерла. Иван сказал, что у неё остановилось сердце, но тётя говорила, что видела на её шее синяки.
Я закрыл ноутбук, всё подтверждалось: история Розы была правдой, барон Иван существует, его жены действительно умирали при странных обстоятельствах, табор ищет сбежавшую девушку. Ситуация серьёзная, я встал, подошёл к окну и снова выглянул: лес тихий, никого, но тревога не уходила.
— Роза, — сказал я, — завтра приедет юрист, нужно продержаться один день, ты не выходи из дома, я буду рядом. Если они найдут кордон, я скажу, что тебя здесь нет, хорошо?
Она кивнула, но я видел страх в её глазах, я достал ружьё из шкафа и проверил патроны. Формально оно у меня для защиты от медведей, но сейчас я был готов использовать его для защиты от людей, если понадобится.
— Один день, нужно продержаться один день.
Я сидел у окна, держал ружьё на коленях и смотрел на лес, Роза лежала на раскладушке и дремала. За окном начинало темнеть, половина шестого вечера, до завтрашнего приезда юриста оставалось меньше суток. Нужно было просто дождаться утра, и всё закончится, но я не мог успокоиться, в голове крутились мысли о Розе, о бароне Иване, о том, что будет, если они найдут её здесь. И вдруг я вспомнил тот день, 8 марта 2018 года, день, когда моя жизнь разделилась на «до»и «после».
Мы возвращались с дачи, Катя вела машину, я сидел рядом, Лиза на заднем сиденье играла с куклой, Симферопольское шоссе, вечер, мокрый снег. Катя всегда водила осторожно, но в тот день она устала, мы весь день убирались на даче, таскали мебель, мыли окна. Я предлагал сам сесть за руль, но она отказалась, сказала, что доедет нормально. На повороте перед Подольском фура, обгоняя грузовик, резко вырулила на встречную полосу прямо перед нами, Катя ударила по тормозам, машину занесло. Я помню скрип резины, крик Лизы, удар, потом темнота, очнулся в больнице, врач сказал, что мне повезло: сотрясение, перелом ключицы, ушибы.
Катя и Лиза погибли мгновенно при ударе о дерево, водитель фуры скрылся, его так и не нашли. Первые дни я не мог поверить, лежал в больнице, смотрел в потолок и думал, что это ошибка, что сейчас войдёт Катя и скажет: «Андрей, вставай, пора домой». Но она не приходила, никто не приходил, кроме врачей, похороны, я стоял у двух гробов: большого и маленького. Родственники Кати обвиняли меня: почему не сел за руль сам, почему позволил уставшей жене вести машину? Я молчал, потому что они были правы, это была моя вина.
После похорон я вернулся в квартиру, три комнаты, пустые, игрушки Лизы на полу, её рисунки на холодильнике, фотографии нашей семьи на комоде. Я не мог находиться там, каждый угол напоминал о них, я пытался работать, ходил в офис, делал презентации, улыбался коллегам, но всё это было бессмысленно. Однажды утром я проснулся и понял: я не могу больше жить в этой квартире, в этом городе, среди этих людей, не могу притворяться, что всё нормально. Я сбежал, продал квартиру, раздал вещи, купил билет до Красноярска, просто ушёл от прошлого, как Роза убежала от табора.
Теперь, сидя у окна кордона, я понимал: мы с ней одинаковые, оба сбежали от чего-то невыносимого, я бежал от боли и вины, она от насилия и страха. Я прятался в тайге пять лет, она три дня шла босиком через лес, мы оба выбрали побег, потому что другого выхода не было. Но разница в том, что я сбежал от мёртвых, от воспоминаний, которые нельзя изменить, а Роза бежала от живых людей. Она не могла просто спрятаться в лесу на пять лет и ждать, пока боль утихнет, ей нужна была реальная помощь, реальная защита.
И если я не помогу ей, кто поможет, кто защитит девятнадцатилетнюю девушку от мужчины, который уже закопал трёх жён? Кто даст ей шанс начать новую жизнь, как я когда-то дал шанс самому себе? Я посмотрел на Розу, она спала, дышала ровно, лицо спокойное, без страха, наверное, первый раз за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Я вспомнил Лизу, её смех, её маленькие ручки, которые обхватывали мою шею, когда я брал её на руки, я не смог защитить свою дочь, не уберёг её от смерти.
Но сейчас передо мной другая девушка, которую я могу защитить, которую я должен защитить, это не вернёт Лизу, не исправит прошлое, но даст мне возможность сделать хоть что-то правильное. Что-то, что имеет смысл. Я сжал ружьё крепче и посмотрел в окно: завтра приедет юрист, заберёт Розу в приют, она начнёт новую жизнь, получит документы, найдёт работу. А я вернусь к своим обходам, кормушкам, одиночеству, но что-то изменится во мне, я снова почувствую, что моя жизнь что-то значит.
Утром 26 октября я проснулся от звука мотора, вскочил, подбежал к окну: по лесной дороге к кордону ехал джип, тёмно-синий, старая японская модель. Остановился в пятидесяти метрах от дома, заглушили двигатель, Роза проснулась и села на раскладушке.
— Это они, — прошептала она. — Я узнала машину.
— Иди в сарай, — сказал я тихо, но твёрдо. — Прячься в подполе, сейчас.
Она быстро встала, выскользнула через заднюю дверь, я подождал, пока она добежала до сарая, потом взял ружьё и вышел на крыльцо. Встал у порога, держал ружьё стволом вниз, но на виду. Из джипа вышли трое мужчин: первый, лет сорока пяти, высокий, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке, золотая цепь на шее, перстни на пальцах, лицо жёсткое, скулы широкие. За ним двое помоложе: один худой в спортивной куртке, второй коренастый в камуфляже, все трое шли уверенно, не торопясь.
Старший остановился в десяти метрах от крыльца и посмотрел на меня.
— Здравствуй, хозяин, — сказал он громко. — Я Сергей, брат Розы, мы ищем нашу сестру, она пропала три дня назад, может, ты её видел?
Я смотрел на него спокойно, не отвечал сразу, подождал несколько секунд, потом сказал:
— Я егерь, работаю здесь один, никого не видел.
Сергей усмехнулся.
— Не ври, хозяин, мы знаем, она здесь, нам люди сказали, видели девчонку в лесу, шла сюда. Верни её, и мы уедем спокойно.
— Здесь никого нет, кроме меня, — повторил я. —Можете проверить, если не верите.
Сергей кивнул двум парням, худой двинулся к дому, я поднял ружьё, не целясь, просто держал горизонтально.
— Стой! — сказал я. — В дом без разрешения не войдёшь, это государственная территория, заповедник, если зайдёшь, будет нарушение закона.
Худой остановился, посмотрел на Сергея, тот помолчал, потом махнул рукой.
— Остановись.
— Слушай, хозяин, — сказал Сергей, делая шаг ближе, —давай без глупостей, Роза — наша кровь, наша семья. Она, девчонка неразумная, сбежала, потому что боится замужества, но это наши дела, наши обычаи. Отдай её нам, мы увезём домой, накормим, успокоим, никто её не тронет.
— Если она здесь, то она сама решит, куда ей идти, а судя по всему, она не хочет возвращаться.
Лицо Сергея потемнело.
— Ты не понимаешь, хозяин, у нас не как у вас, девушка не может сама решать, семья решает за неё. Отец договорился с бароном Иваном, дал слово, если Роза не выйдет замуж, наша семья будет опозорена, нас выгонят из общины, проклянут, ты хочешь этого?
— Я хочу, чтобы вы уехали, — сказал я. — Сейчас, пока я не вызвал полицию.
Сергей рассмеялся.
— Полиция? Здесь? Райцентр в девяноста километрах, пока они приедут, мы уже уедем и Розу заберём с собой.
Он сделал ещё шаг, я поднял ружьё и прицелился ему в ноги.
— Ещё один шаг — выстрелю, — сказал я спокойно. —В ногу, потом вызову санитаров, объясню, что защищался от браконьеров, которые пытались проникнуть на охраняемую территорию, поверят мне, а не вам.