— Нет, вы слышите, я не могу ждать полгода! — голос Анны дрожал от смеси страха и алкогольного куража, она вдавливала трубку телефона в мокрое от пота ухо, глядя на своё отражение в мутном зеркале съёмной квартиры. — Мне нужны деньги завтра… Да, пусть даже на треть дешевле, но я должна продать эту квартиру сегодня! Понимаете, я… я просто не хочу туда возвращаться, там слишком много плохих воспоминаний, а здесь, в моём новом доме, мне нужен ремонт, и этот ужасный запах из подвала мешает моей нервной системе, я не высыпаюсь уже третью неделю, у меня тёмные круги под глазами, а на работе… да какая к чёрту работа, вы что, не понимаете человеческого языка?
Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и каждое следующее предложение звучало более истерично, чем предыдущее. Её пальцы, унизанные дешёвыми колечками с поблёкшими камнями, судорожно перебирали край заношенной бархатной скатерти, покрытой пятнами от красного вина и жира. Скатерть эта когда-то стоила бешеных денег, она помнила, как выбирала её в дорогом итальянском бутике вместе с матерью, тогда они смеялись, пили шампанское и строили планы на будущее. Теперь скатерть была испорчена, как и вся её жизнь, как и та квартира, которую она с таким трудом унаследовала и с такой лёгкостью превратила в помойку.
— Послушайте меня, Анна Сергеевна, — раздался в трубке усталый, с привкусом металла голос риелтора. — Я понимаю ваше отчаяние, но такие вещи не решаются за один день. Документы, осмотр, оценка…
— Какая оценка! — закричала Анна и швырнула мобильник на диван, но тут же подхватила его обратно, испугавшись, что связь прервётся. — Я сама вам оценку назову! Три миллиона! Только три, и квартира ваша! Я знаю, что она стоит восемь, но мне нужно срочно, вы же понимаете, срочно! Мне должны… мне должны люди, понимаете, очень серьёзные люди, и если я не отдам им до пятницы, они… они сделают со мной что-то ужасное!
Она всхлипнула, но глаза её оставались сухими — за годы пьянства и гулянок слёзные железы, казалось, атрофировались полностью. Она умела выжимать из себя всхлипы по заказу, но настоящие слёзы не приходили уже года два, с тех самых пор, как она в последний раз видела мать в гробу, и тогда ей почему-то тоже не плакалось, только было пусто и холодно внутри, как в заброшенном холодильнике.
— Анна Сергеевна, — риелтор вздохнул так тяжело, что она услышала этот вздох даже сквозь плохую связь. — Если вы согласны на три миллиона, я могу найти покупателя завтра. Но учтите: мы с вами работаем уже третью неделю, и каждый раз вы меняете условия. Сначала вы хотели шесть, потом пять, потом четыре…
— Теперь три! — перебила она, и голос её стал тонким, почти детским, умоляющим. — Три, и я отдаю вам процент, какой скажете, хоть пятнадцать, хоть двадцать, только заберите эту квартиру, заберите её, я не могу больше там жить, там стены давят на меня, там мама умерла, там всё напоминает…
Она не договорила. На самом деле мать умерла в больнице, а в квартире они даже не успели собрать вещи после похорон. Анна просто хотела, чтобы всё это исчезло, чтобы деньги появились сейчас, сию секунду, потому что сегодня вечером её ждали в клубе, и там была Маринка с её ужасными подружками, которые всегда смеялись над ней, когда она приходила без денег, и этот противный Лёва с золотой цепью на шее, который смотрел на неё как на пустое место, если она не могла заказать хотя бы бутылку дорогого шампанского.
Анна бросила трубку на журнальный столик и уставилась на своё отражение в зеркале. Она видела опухшее, бледное лицо с тёмными мешками под глазами, которые она тщетно пыталась замаскировать дорогим тональным кремом — крем давно кончился, она уже месяц пользовалась дешёвым китайским, и он только подчёркивал её морщины. Волосы, когда-то густые и каштановые, теперь напоминали паклю, висели сальными сосульками, хотя она мыла их буквально вчера. Платье, когда-то стоившее целого состояния, было в пятнах и пахло потом и сигаретами.
Она провела рукой по лицу и заметила, что пальцы трясутся — мелко, противно, так трясутся только у старых людей или у законченных алкоголиков. Она не пила уже два дня, после того как проснулась в чужой постели и поняла, что не помнит, как туда попала. Два дня она держалась, но сейчас организм требовал своего, каждая клетка кричала о том, чтобы она сходила в магазин за бутылкой чего-нибудь покрепче.
Но сначала деньги. Сначала продажа той проклятой квартиры, которую она получила от матери.
— Мама, ну зачем ты мне её оставила? — прошептала она, глядя в потолок, где расползалось жёлтое пятно от протекающей крыши. — Ты же знала, что я не умею распоряжаться деньгами. Ты же всегда говорила, что я транжира, что я ничего не добьюсь в жизни. А сама оставила мне эту квартиру, эти бумаги, эти обязательства… Зачем ты меня мучаешь даже после смерти?
Она знала, что виновата сама. Миллионы, доставшиеся от матери после продажи дачи, ушли за три месяца. Сначала — новый айфон и ноутбук, которые ей были совершенно не нужны. Потом — шуба из норки, в которой она проходила ровно два раза, потому что в городе была тёплая зима. Потом — бесконечные такси до самых дорогих ресторанов, где она кормила своих «друзей», которые исчезали, как только заканчивались деньги. Потом — бесконечные ночи в клубах, бутылки за десять тысяч, коктейли по семьсот рублей, когда она уже не чувствовала вкуса, а только сжигала деньги ради того, чтобы чувствовать себя живой.
Но деньги кончились. Кончились как-то внезапно, хотя она помнила, что в кошельке лежала ещё пачка купюр, куда-то они делись, наверное, она где-то их оставила в пьяном угаре, как оставляла телефоны, ключи, документы. Теперь у неё не было ничего, кроме этой съёмной квартиры, за которую она не платила уже два месяца, и старой квартиры матери, которую она не могла больше терпеть.
Она посмотрела на телефон. Риелтор не перезвонил. Анна взяла трубку и набрала его номер снова.
— Алло, я слушаю.
— Вы подумали? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но он всё равно дрожал. — Три миллиона. Завтра. Я пришлю вам ключи с курьером.
— Анна Сергеевна, — риелтор помолчал, и она услышала, как он перекладывает бумаги. — Есть один покупатель. Он соглашается на три миллиона, но с одним условием. Он хочет въехать сегодня вечером. Сразу. Без осмотров, без ничего. Он даёт деньги, вы подписываете бумаги, и он забирает квартиру.
— Да! — закричала Анна, подпрыгнув на диване. — Да, конечно, пусть забирает, я всё подпишу, я готова, я уже собрала вещи, у меня только чемодан!
Она врала. У неё было три больших чемодана и куча сумок, но она была готова бросить всё, лишь бы получить деньги.
— Тогда встречаемся через два часа в моём офисе. Привезите паспорт, свидетельство о праве на наследство и ключи. Покупатель будет там.
— Буду! — выкрикнула она и швырнула телефон на диван, а потом вскочила и начала метаться по комнате, собирая вещи, которые были разбросаны повсюду. — Деньги! Будут деньги! Наконец-то будут деньги!
Она даже не посмотрела в сторону зеркала, чтобы причесаться. Накинула на плечи старую кожаную куртку, сунула в карман пустой кошелёк и выбежала за дверь, оставляя за собой захламлённое жилище с горами грязной посуды и пустыми бутылками из-под вина.
По дороге в такси она пыталась думать о том, как потратит эти деньги. Сначала — отдать долг тем страшным людям, которые уже дважды звонили ей и обещали сломать ноги. Потом — купить новое платье, шикарное, чтобы появиться в клубе и заткнуть рот Маринке. Потом — снять хорошую квартиру, в центре, с евроремонтом, чтобы все завидовали. А потом…
А потом она подумала об отце. О старике, который лежал в своей избе, в той самой деревне, куда она не ездила уже три месяца. Он был прикован к постели после инсульта, почти не говорил, не мог ходить, не мог обслуживать себя сам. Она нанимала ему социальную работницу, которая приходила два раза в неделю, но платить ей было нечем. Последний раз она заплатила ей месяц назад, и, кажется, та уже перестала ходить.
— Ну и пусть, — сказала она вслух, и таксист удивлённо посмотрел на неё в зеркало заднего вида. — Сам виноват, что не пил, не гулял, вкалывал до последнего дня. Теперь лежит, обуза для всех.
Она вдруг поняла, что отец — это проблема. Наследство, дом в деревне, который можно продать, но сначала нужно дождаться его смерти. А он, назло ей, не умирает. Лежит, дышит, даже иногда мычит что-то похожее на слова. И врачи говорят, что он может прожить ещё года два, а то и три. И всё это время она должна будет за ним ухаживать, тратить деньги, нервничать, отказывать себе в удовольствиях.
— Нет, — прошептала она. — Я не буду этого делать. Я не буду ждать два года. Найду способ.
В офисе риелтора всё прошло как по маслу. Покупатель, лысый мужчина в кожаной куртке, даже не стал смотреть на документы — он просто выложил на стол три пачки денег, подписал бумаги и забрал ключи. Анна пересчитала пачки, трясущимися руками спрятала их в старую кожаную сумку и вышла на улицу с чувством невероятного облегчения.
— Теперь всё будет хорошо, — сказала она себе, вдыхая вечерний воздух. — Главное — не пить сегодня. Главное — потратить с умом.
Но она знала, что потратит не с умом.
***
Анна приехала в деревню через два дня. За эти два дня она успела потратить почти миллион из трёх. Она не могла остановиться, не могла думать, когда деньги жгли её пальцы. Она купила ещё одну шубу, которую не наденет, сняла самую дорогую гостиницу в центре города, заказала себе ужин в ресторан, который стоил как аренда квартиры за месяц. А потом она встретила Лёву, и он улыбнулся ей, потому что увидел, как она размахивает пачкой купюр, и они поехали в тот самый клуб, где она заказала несколько бутылок самого дорогого шампанского и танцевала до утра.
Наутро осталось меньше половины. И теперь она сидела в грязном автобусе, который трясся на проселочных дорогах, везла её в отчий дом, чтобы решить проблему с отцом раз и навсегда.
Деревня встретила её серым небом и грязными улицами. Ещё не было дождя, но воздух был сырой и тяжёлый, как мокрая вата. Анна вышла из автобуса и побрела по раскисшей дороге к дому отца, высоко поднимая ноги, чтобы не испачкать новые сапоги — она купила их вчера, забыв, что в деревне грязь по колено.
Дом стоял на отшибе, кривенький, с просевшей крышей. Раньше, когда отец был здоров, он всегда держал его в порядке — красил, чинил, белил. Теперь фасад облупился, окна затянуты паутиной, а крыша покрыта мхом. Анна остановилась у калитки и почувствовала тот самый запах — запах запустения, смерти и чего-то кислого, что она ненавидела всей душой.
— Ну и зачем я сюда приперлась? — спросила она саму себя, но перешагнула через калитку и пошла к двери.
Ключ всё ещё лежал под половиком — отец никогда не менял эту привычку, даже когда лежал пластом. Анна открыла дверь и шагнула в сени. Запах стал ещё сильнее: смесь мочи, прокисшей еды, старого дерева и ещё чего-то, что она не могла определить. Она прижала руку к носу и зашла внутрь.
Изба была маленькой: две комнаты и кухня. Всё было заставлено старыми вещами, которые отец собирал всю жизнь, — шкафы с резными дверцами, иконы в углу, выцветшие фотографии на стенах, огромный буфет с треснутым стеклом. В центре большой комнаты стояла железная кровать, на которой лежал Иван Петрович.
Он выглядел ужасно. За три месяца, которые Анна не навещала его, он превратился в скелет, обтянутый жёлтой кожей. Щёки ввалились, глаза запали, руки, лежащие поверх грязного одеяла, казались птичьими лапками. Голова была лысой, только на затылке сохранились седые клочки. Он лежал неподвижно, и Анна на секунду испугалась, что он мёртв.
Но он шевельнулся. Услышав её шаги, Иван Петрович открыл глаза и уставился на неё мутным взглядом. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хриплый мычащий звук.
— Пап… — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал сочувственно, но на самом деле внутри неё поднималась волна отвращения. — Как ты? Давно я у тебя не была, да?
Иван Петрович замычал громче, пытаясь указать взглядом на стол, где стояла кружка с водой. Анна поняла, что он хочет пить. Она подошла к столу, взяла кружку и едва не выронила её — на донышке плавал мутный осадок, вода пахла гнилью.
— Боже, пап, ты что, эту воду пьёшь? — спросила она с отвращением. — Соцработница разве не приходила?
Но она знала, что та не приходила. Она не заплатила ей, и та бросила отца.
— Ладно, сейчас принесу тебе свежей воды из колодца, — сказала Анна и пошла на улицу.
Она набрала воды, но, возвращаясь, остановилась в сенях и прислушалась. Из комнаты доносилось хриплое, прерывистое дыхание отца. Она опёрлась о стену и закрыла глаза. Она вдруг поняла, что не хочет заходить обратно. Не хочет смотреть на него, не хочет прикасаться к нему, не хочет менять ему бельё, кормить, поить, ухаживать. Она хотела, чтобы он исчез.
— Ну почему ты не умер? — прошептала она в темноту сеней. — Почему ты не умер, когда мама умерла? Там бы мы всё продали, я бы получила деньги, и жила бы спокойно. А теперь ты висишь на мне как камень, и я не могу избавиться от тебя.
Она вылила воду из кружки и налила свежую. Зашла в комнату и поднесла кружку к губам отца. Он жадно, с причмокиванием начал пить, и Анна отвернулась, чтобы не видеть, как текут капли по его морщинистому подбородку.
— Я тут подумала, пап, — сказала она, отодвигая стул и садясь подальше от кровати. — Денег у меня почти нет, я не могу тебе оплачивать соцработницу. Тебе нужен постоянный уход. Я, конечно, могла бы забрать тебя в город…
Она замолчала, понимая, что это ложь. Она не собиралась забирать его. Она собиралась избавиться от него.
— Но у меня нет места, — продолжила она. — Я снимаю квартиру, там тесно, я работаю… ты же понимаешь, работы у меня много, я не могу всё бросить. Может быть, тебе в интернат? Там хороший уход, там врачи, тебе будет лучше.
Иван Петрович замычал, и по его щеке скатилась слеза. Он понял, что дочь хочет сдать его в дом престарелых, где он умрёт через пару месяцев в одиночестве.
— Не хочешь? — спросила Анна, хотя не ожидала ответа. — Но другого выхода нет. Ты не можешь оставаться здесь один, ты же чуть не умер от жажды, представляешь? Если бы я не приехала, ты бы тут сдох через неделю.
Она замолчала, обдумывая только что сказанное. «Сдох». Это слово прозвучало неожиданно, но странным образом успокоило её. Да, он сдох бы. И тогда все проблемы решились бы сами собой. Дом перешёл бы к ней, она продала бы его за какие-то копейки, хотя бы на выпивку хватило. Но он не умирал. Он цеплялся за жизнь с каким-то упорством, которое раздражало её больше всего.
— Ну и лежи, — сказала она, поднимаясь со стула. — Я пойду, мне надо дела решать. У меня ещё много дел.
Она вышла на улицу и села на крыльцо. Небо начало хмуриться, накрапывал мелкий дождь. Анна закурила, глядя на серые поля, тянущиеся до самого горизонта. Мысли её были заняты деньгами. Оставшейся половины миллиона хватит на две-три недели, если не кутить, но она знала, что будет кутить, потому что не могла иначе.
— Мне нужно больше, — сказала она, выпуская дым в сырой воздух. — Мне нужно много денег, чтобы жить так, как я хочу. А этот дом… этот дом мне ничего не даст, пока он жив.
Она затушила сигарету о перила и зашла обратно в избу. Иван Петрович снова спал, и его дыхание было таким тихим, что она на секунду испугалась, что он умер прямо сейчас. Она подошла к кровати и прислушалась. Нет, дышал.
Анна стояла над ним и смотрела на его безжизненное тело. В голове крутилась одна и та же мысль: «Если бы он умер, мне бы стало легче». Она вдруг вспомнила, как в детстве отец носил её на плечах, как они ходили на рыбалку, как он учил её кататься на велосипеде. Но воспоминания эти были тусклыми, как старые фотографии, они не вызывали тепла, только раздражение и чувство вины, которую она не хотела признавать.
— Ты мне ничего не дал, — прошептала она. — Ты всегда работал, вечно пропадал, ты даже на мои выпускные не пришёл. Ты пил только по праздникам, и называл это «культурно», а мама от тебя уходила три раза, помнишь? Она меня с собой забирала, а ты потом умолял её вернуться. Ты слабый, пап. Ты всегда был слабым. И теперь ты снова тянешь меня на дно.
Она развернулась и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.
***
На следующий день Анна поехала в город, но не в центр, а на вокзал. Она знала, что там, вокруг привокзальной площади, всегда можно найти самых пропащих людей — тех, кто согласится на что угодно за бутылку или сто рублей. Ей нужен был именно такой человек. Мужчина. Мёртвый от алкоголя, но ещё способный двигаться. Тот, кто за жильё и выпивку сделает всё, что она скажет.
Она бродила по площади, рассматривая скамейки, закутки, подворотни. Пахло жареными пирожками, дизельным топливом и дешёвым табаком. Люди сновали туда-сюда, никто не обращал внимания на женщину в дорогом плаще с опухшим лицом.
И она нашла его. Он сидел на скамейке у автобусной остановки, сгорбившись, положив руки на колени. Лицо его было красным, опухшим, с синими прожилками на щеках, нос — сизый, как у всех заядлых пьяниц. Одежда — грязный ватник, на ногах — кирзовые сапоги с дырами. Волосы седые, свалявшиеся, глаза мутные, с красными белками.
Анна подошла и села рядом.
— Здрасьте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал вежливо и даже заискивающе. — Меня Анна зовут. А вас?
Мужик поднял голову и посмотрел на неё с подозрением. Взгляд его был тяжёлым, как свинцовая гиря, но Анна не отвела глаз.
— Тебе чего? — спросил он хрипло, и она услышала запах перегара, который бил из его рта даже на расстоянии.
— Мне нужна помощь, — сказала она, наклоняясь ближе. — Дом, где я оставила своего больного отца, выбивает окно. Поможешь забить его досками?
Она врала. Она не знала, зачем соврала именно про окно, просто первый разговор с таким человеком требовал какой-то бытовой причины. Но мужик усмехнулся, и зубы его, жёлтые, с гнилью, показались из-за потрескавшихся губ.
— Я не плотник, — сказал он. — Я, если что, шофер был. Раньше. Водила грузовики. А теперь мне дай сто рублей, я забивать ничего не буду.
Анна полезла в сумку и достала купюру в тысячу рублей.
— Давай договоримся, — сказала она, протягивая деньги. — Мне нужен человек, который будет жить в доме с отцом. Присматривать за ним, кормить, поить, менять памперсы. Взамен я дам тебе жильё, еду и выпивку. Не много, но каждый день. Идёт?
Мужик уставился на купюру, потом перевёл взгляд на неё. В мутных глазах мелькнула тень интереса.
— Ты что, шутишь? — спросил он. — Я должен сидеть со стариком? Я, Егор Иванович, должен нянькой быть? За чем?
— За квартиру, — сказала Анна, и голос её стал тверже. — У меня есть дом в деревне, там две комнаты, печка, есть вода. Ты будешь жить бесплатно. Тебе даже ничего не надо делать, только приносить отцу еду и следить, чтобы он не умер с голоду. Хотя… я не думаю, что он долго протянет.
Она замолчала, давая ему понять, что за этим стоит. Егор Иванович прищурился и качнул головой.
— Э-э, — сказал он, — понял. Ты хочешь, чтобы он помер, а ты свалила всё на меня. Чтобы я ходил, как фраер, по тому дому, а потом менты пришли, и я в ответе.
— Нет-нет, — быстро сказала Анна, испугавшись, что её раскусили. — Никто никого не убивает. Просто я хочу, чтобы рядом с ним был кто-то живой, пока я решаю свои дела. Я не могу за ним ухаживать, у меня работа, нервы, я и так на пределе. А ты… ты будешь просто сидеть там. А если он умрёт — ну, так ведь все умирают, у него инсульт, лежачий, это только вопрос времени.
— А выпивка каждый день? — спросил он, и Анна поняла, что ключевое слово сказано.
— Каждый день, — пообещала она. — Я буду привозить тебе водку, вино, что хочешь. Но главное — ты будешь в доме. Ты будешь рядом с ним. И когда он умрёт… когда это случится, ты сразу позвонишь мне. Я приеду и заберу твою долю.
— Долю? — он усмехнулся. — Так ты мне заплатишь?
— Пятьдесят тысяч, — сказала она, называя сумму, которой у неё на самом деле не было. — Сразу, как только он умрёт. И дом останется у меня, но ты будешь жить там, сколько захочешь.
Егор Иванович долго молчал, глядя в землю, а потом вздохнул тяжело, как паровоз.
— Ладно, — сказал он. — Всё равно мне терять нечего. Жена умерла три года назад, дети не звонят, я сплю где придётся. Если ты дашь мне выпивку и жильё, я согласен.
— Отлично! — Анна хлопнула в ладоши и тут же испугалась, что проявляет слишком много радости. — Тогда поехали прямо сейчас. Я покажу тебе дом, отца, всё расскажу.
— Прямо сейчас? — он удивился. — А мне хотя бы собраться?
— У тебя есть что собирать? — спросила она, окидывая взглядом его тощий мешок, который лежал рядом на скамейке.
Он усмехнулся, поднял мешок и встал. Анна заметила, что он шатается — он был пьян, хотя время было ещё послеобеденное. Но это было даже хорошо. Пьяный алкаш — это тот, кто не думает, кто не задаёт лишних вопросов, кто соглашается на всё.
— Поехали, — сказал он. — Покажу тебе свою работу.
Они сели в автобус, и Анна всю дорогу молчала, но внутри у неё всё ликовало. Она нашла нужного человека. Этот пропойца согласился жить с отцом, и через пару дней, когда он напьётся вусмерть и забудет отцу дать лекарства или просто случайно толкнёт его, Иван Петрович умрёт. Или если не умрёт, то, возможно, алкаш в пьяном припадке ударит его — и тогда всё кончится быстро. Она знала таких людей. Они теряли контроль после третьей бутылки, они становились злыми и агрессивными. Этого она и ждала.
«Сдохнет от пьянки или побоев — и дело в шляпе», — думала она, глядя в окно на проплывающие мимо поля. — «Отец умрёт, я получу наследство, продам эту избу, найму адвоката и закрою все долги».
Она покосилась на Егора Ивановича, который дремал на соседнем сиденье, и по спине побежали мурашки от собственной решимости. Она понимала, что делает что-то ужасное, но страх перед кредиторами и желание жить, как она привыкла, были сильнее.
В автобусе было душно, и Анна открыла окно, чтобы впустить свежий воздух. Ветер бил ей в лицо, развевал волосы, и на секунду ей показалось, что она снова молодая, красивая, что у неё впереди целая жизнь. Но она знала, что это самообман. Жизнь её катилась к пропасти, и единственный способ остановиться — получить эти чёртовы деньги.
Когда они доехали до деревни, Анна повела Егора к дому отца.
— Вот здесь, — сказала она, открывая калитку. — Входите, не стесняйтесь.
Егор Иванович перешагнул порог и огляделся. Его глаза, мутные и красные, пробегали по стенам, по иконам в углу, по старой мебели. Он остановился взглядом на фотографиях, которые висели на стене, и на его лице появилось странное выражение — то ли удивления, то ли боли.
— Анна, — сказал он, поворачиваясь к ней. — А кто у тебя отец? Как его зовут?
— Иван, — ответила она, не придавая значения его вопросу. — Иван Петрович.
Егор Иванович пошатнулся и прислонился к стене.
— Иван Петрович… — повторил он, и голос его дрогнул. — А фамилия?
— Гусев, — сказала Анна и тут же увидела, как лицо Егора Ивановича побелело, а руки начали трястись сильнее, чем обычно.
— Гусев, — прошептал он. — Ваня Гусев. Господи…
Анна нахмурилась:
— Вы его знаете?
Егор Иванович не ответил. Он смотрел на фотографию на стене — чёрно-белую, с выцветшими краями, на которой два молодых парня в военной форме стояли обнявшись. Один был Иван Петрович, худой, с улыбкой до ушей. Второй был он, Егор Иванович, только в сто раз моложе и без этого страшного отёка на лице.
— А ну иди сюда, — сказал он хрипло и, шатаясь, пошёл в комнату, где лежал Иван Петрович.
Анна вбежала за ним, не понимая, что происходит. Она боялась, что алкаш передумает, что уйдёт, что сорвётся.
— Папа, — сказала она, входя в комнату. — Это Егор Иванович. Он теперь будет здесь жить, помогать тебе.
Иван Петрович открыл глаза и уставился на вошедшего. Его лицо, искажённое болезнью, вдруг изменилось — глаза расширились, руки задрожали, он попытался подняться, но не смог.
— Ге-е-е… — выдавил он из себя хриплый звук. — Ге-е-ор…
Егор Иванович рухнул на колени у кровати и схватил руку Ивана Петровича.
— Ваня, — забормотал он, и по щекам его потекли пьяные слёзы. — Ваня, это ты… Господи, я не узнал тебя… Ты же изменился, ты же совсем стал другой… А я… я думал, ты умер… мы же не виделись с девяносто пятого…
Анна стояла в дверях с открытым ртом, не понимая, что происходит. Алкаш плакал у постели отца, целовал его руку, и отец пытался ответить на это, двигая губами, издавая хриплые звуки, похожие на плач.
— Мы вместе служили, — сказал Егор Иванович, оборачиваясь к Анне. — Мы с ним вместе в Чечне были. Твоя мама знала меня, приезжала в часть, я на свадьбе у вас гулял. Иван Петрович — он мне жизнь спас, когда мы попали в засаду, он на себе меня вытащил, контуженного, он мне кровь переливал, он…
Он замолчал, потому что слёзы душили его. Анна чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она привела сюда алкаша, чтобы тот убил её отца, а оказалось, что этот алкаш — его лучший друг, боевой товарищ, человек, который готов отдать за него жизнь.
— Это что же получается? — прошептала она. — Вы знакомы?
Егор Иванович поднялся на ноги и посмотрел на неё мутными, но странно осознанными глазами.
— Ваня Гусев — мой брат, — сказал он. — Мы воевали вместе, мы кровь проливали за этот день. А ты… ты привела меня сюда, чтобы я за ним присматривал, да? Чтобы я его нянькал? Я теперь тут буду жить, пока он не встанет. Я его не брошу, ты поняла? Поняла?
Анна отступила на шаг, вжавшись в дверной косяк. Она не ожидала такого поворота.
— Но вы же пьёте, — сказала она робко, хотя голос её дрожал от злости и страха. — Вы же алкаш, вас даже на работу не берут…
— Зато я помню, как воевать, — ответил Егор Иванович и повернулся к Ивану Петровичу. — Ваня, ты слышишь? Я теперь с тобой. Я никуда не уйду. Ты меня кормил, когда я голодал в госпитале, ты меня учил жить, когда я хотел руки на себя наложить. Теперь я тебя вытащу, слышишь? Ты будешь ходить, ты будешь жить.
Иван Петрович замычал, и это мычание звучало как согласие. По его морщинистой щеке катилась слеза, но глаза уже не были мутными — в них зажглась какая-то искра, какая-то жизнь, которой Анна не видела там уже много месяцев.
— Ну что ж, — сказала Анна с деланной улыбкой, пряча панику за показным спокойствием. — Очень… очень хорошо. Тогда я оставлю вас тут. Вот ключи, вот продукты в шкафу, я приеду через неделю. Просто… просто приглядывайте за ним, хорошо?
Она вышла из комнаты, даже не попрощавшись. Её трясло. Она чувствовала, что план провалился, что всё пошло наперекосяк, что этот алкаш, которого она привела как убийцу, теперь стал защитником. Но она решила, что не сдастся. Она подождёт. Алкаши не держатся долго, они срываются, они начинают пить, и тогда случайно или нет, но отец погибнет. Или, может быть, она найдёт другой способ.
А пока она зайдёт в бар и выпьет, потому что ей нужно было успокоиться.
***
Вечером Анна сидела в баре, который назывался «Старый барон», но на самом деле это была обычная пивнушка на окраине города. Здесь собирался такой же сброд, как и она сама, — люди, которые потеряли себя, потеряли деньги, потеряли смысл жизни и искали его на дне бутылки.
Она заказала себе двойной виски и залпом выпила. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, и на секунду ей стало легче. Она заказала ещё.
Рядом с ней сидели двое мужчин, одетых в дорогие костюмы, но они не вызывали у неё доверия. У них были тяжелые взгляды и золотые цепи на шеях. Анна знала таких — они всегда искали лёгких денег и лёгких женщин. Она улыбнулась им, и они подсели ближе.
— Что, красотка, одна скучаешь? — спросил один из них, с жирным шрамом на скуле.
— Скучаю, — ответила Анна, покачивая в руке бокал. — Деньги есть, а скучно.
— Деньги — это хорошо, — сказал второй, с лысиной и в золотых очках. — Может, развлечёмся?
Она знала, что эти люди — не те, с кем стоит связываться. Но она уже была на третьем виски, и злость на алкаша, который испортил её план, вытесняла здравый смысл.
— А давайте развлечёмся, — сказала она и хлопнула по столу пачкой денег. — Я угощаю!
Так началась ночь, которую она почти не помнила. Они пили дорогой коньяк, заказывали шампанское, танцевали на столах, и Анна платила за всё. Она покупала дорогие коктейли, которые даже не пила, просто чтобы показать, что может себе это позволить. Она купила этим мужчинам новые часы и зажигалки, потому что они сказали, что у неё самый красивый кошелёк в мире.
А потом они поехали в клуб. Анна не помнила, как они ехали, но помнила, что в клубе она танцевала до упаду, и какой-то парень, совсем молодой, с глазами-пуговками, всё время прижимался к ней. Она дала ему денег на выпивку и потеряла его из виду. Потом она сидела на диване и плакала, не зная почему. Потом снова пила.
К утру от миллиона не осталось и следа. Анна посмотрела в кошелёк и увидела всего несколько тысячных купюр. Она заплатила за всех, за все, и даже не заметила, как деньги улетучились.
— Где остальное? — спросила она у бармена, который смотрел на неё с жалостью.
— Вы сами всё потратили, — ответил он. — Вы заказали стол на десять человек, всех угощали, потом поехали в клуб… я не знаю, что там было.
Она вышла на улицу и упала на скамейку. Голова раскалывалась, тело ломило, пальцы тряслись. Она посмотрела на своё отражение в витрине магазина — та же опухшая, бледная женщина, только платье теперь было испачкано чем-то липким, а волосы превратились в копну колтунов.
Она вдруг вспомнила мать. Мать всегда говорила ей: «Анна, деньги — это труд. Их надо беречь. Нельзя швыряться тем, что даётся с потом и кровью». И каждый раз Анна отмахивалась, думая, что мать просто ворчливая старуха. Но теперь, глядя на пустой кошелёк, она поняла, что мать была права. Только осознание это пришло слишком поздно.
Она сидела на скамейке и смотрела на прохожих. Люди шли на работу, торопились по делам, у них была цель, смысл, они знали, зачем живут. У неё не было ничего. Только долги, которые росли как снежный ком, и отец, который отказывался умирать.
Она закрыла глаза и попыталась представить, как было бы, если бы она не пила, не гуляла, работала, копила деньги. Она бы могла купить себе квартиру, ездить в отпуск, ухаживать за отцом, и он бы был ей благодарен. Но всё это осталось в воображаемом мире. В реальности она проиграла свою жизнь в карты и в бутылку.
— Ну и ладно, — сказала она себе, вставая. — Ещё есть дом отца. Когда он умрёт, я получу хоть что-то. Я продам его за миллион, и тогда всё наладится.
Она зашла в ближайший магазин и купила бутылку водки, потому что не выносила трезвой головы.
***
Егор Иванович переехал в избу на следующее утро. Он пришёл с мешком, в котором лежала старая одежда, и остановился в сенях, оглядывая новое жильё.
Анна встретила его холодно. Она ещё не протрезвела после вчерашнего, и голова её раскалывалась так, что она едва могла говорить.
— Всё, — сказала она, протягивая ему ключи. — Живите здесь, смотрите за отцом. Я приеду через неделю.
Егор Иванович кивнул и прошёл в комнату. Иван Петрович лежал на кровати с открытыми глазами и, когда увидел друга, замычал радостно.
— Здорово, брат, — сказал Егор и присел на край кровати. — Я теперь с тобой. Мы вместе.
Анна стояла в дверях и смотрела на эту сцену с чувством, которое она не могла определить — то ли зависти, то ли злости. Отец никогда не смотрел на неё так, как смотрел сейчас на этого алкаша. Он улыбался, насколько позволяли его повреждённые лицевые мышцы, и в глазах его стояли слёзы радости.
— Ну что, Ваня, — продолжал Егор, — я, конечно, вид у меня… но ничего, я исправлюсь. Ты только дай мне время.
Он поднялся и подошёл к столу, где стояла бутылка водки, которую Анна оставила ему в качестве платы. Он взял её в руки, посмотрел на этикетку, и вдруг на его лице появилось выражение глубокого отвращения.
— Нет, — сказал он и поставил бутылку обратно. — Не буду я больше пить, Ваня. Я завязал.
Анна усмехнулась в дверях.
— Завязали? — переспросила она. — Вы вчера еле на ногах стояли, когда я вас нашла. И вы хотите сказать, что завязываете?
— Я перед товарищем своим обещаю, — сказал Егор Иванович, и голос его стал твёрдым. — Я ему должен жизнь. И я не подведу его.
Анна хмыкнула и вышла на улицу, но уходить не спешила. Она встала у крыльца и закурила, прислушиваясь к тому, что происходило в избе. Егор ходил по комнатам, гремел чем-то, потом она услышала, как он подошёл к кровати и заговорил с отцом тихим голосом.
— Ты, главное, держись, Ваня. Я тебя вылечу. Я тебя на ноги поставлю. Помнишь, мы в госпитале друг друга поддерживали? Ты тогда ещё говорил, что главное — не сдаваться. Я запомнил. Теперь твоя очередь не сдаваться.
Анна затушила сигарету и почувствовала, что снова трясётся. Что-то шло не по плану. Этот алкаш не собирался убивать отца. Он собирался его спасать. А если он спасёт, то отец будет жить ещё много лет, и она не получит наследство, не сможет продать дом, не расплатится с долгами.
Она подошла к окну и заглянула внутрь. Егор Иванович сидел у кровати, держал руку Ивана Петровича и что-то говорил ему. Старик слушал, и на его лице было выражение, которое Анна видела в последний раз много лет назад — выражение счастья и надежды.
— Ну и ладно, — прошептала она, отступая от окна. — Поживём — увидим.
Она уехала вечером, оставив их вдвоём.
***
Автобус трясся по разбитой дороге, увозя Анну в город. За окном сгущалась темнота, начинался дождь. Капли стучали по стеклу, размазывая грязь по мутной поверхности.
Анна сидела у окна и смотрела на удаляющуюся деревню. Она чувствовала странную пустоту внутри — не тревогу, не раскаяние, а именно пустоту, как будто из неё вынули всё, что имело значение. Деньги закончились, план провалился, отец остался жить и даже обрёл друга. Оставалась только надежда, что алкаш сорвётся, что он напьётся и в пьяном угаре убьёт отца случайно или нет.
Она достала из кармана несколько оставшихся купюр и пересчитала их. Пятнадцать тысяч. На пару недель съёмной квартиры, на еду, на сигареты. Если не пить. Но она знала, что будет пить, потому что не могла иначе.
В автобусе было душно и темно, пахло бензином и сыростью. Анна закрыла глаза и попыталась представить, как она заходит в дом отца, а он мёртв. Она видит его холодное тело, берёт ключи, продаёт дом, получает деньги и наконец вздыхает с облегчением. Эта картина грела её, успокаивала, давала надежду.
— Он умрёт, — прошептала она. — Он должен умереть. Я не могу больше ждать.
Она вспомнила мать. Та умерла три года назад от рака. Анна не была с ней в последние дни, потому что поехала отдыхать на море с друзьями. Мать звонила ей, просила вернуться, но она не вернулась. Она думала, что мать протянет ещё пару месяцев, но та умерла через два дня после её отъезда. Анна помнила, как её трясло, когда она узнала об этом, но плакать не стала. Она просто заказала ещё выпивки и продолжает веселиться, потому что веселье заглушало чувство вины.
— Прости, мама, — сказала она сейчас, глядя в тёмное окно. — Я не хотела, чтобы ты умирала. Но ты всё равно умерла, и я ничего не могла с этим сделать.
Она вспомнила, как они с матерью ходили в церковь, когда Анна была маленькой. Мать всегда говорила, что главное — это совесть, что нельзя делать зло, потому что оно вернётся. Анна тогда не понимала, что значит «вернётся». Теперь, возможно, понимала. Но было поздно.
Она достала из сумки телефон и набрала номер той, кому должна была деньги. Трубку взяли с третьего гудка.
— Алло, — раздался грубый мужской голос.
— Это Анна, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось от страха. — У меня пока нет денег, но я скоро получу наследство. Мне надо ещё немного времени.
— Ты уже должна нам триста тысяч, — сказал голос. — Мы ждали месяц, больше не будем. Если через неделю денег не будет, мы приедем к тебе.
— Через неделю будет! — закричала она в трубку, но её перебили:
— Мы не хотим слушать твои обещания. Через неделю — деньги. Или ты заплатишь другим способом.
Связь прервалась. Анна сидела, глядя на чёрный экран телефона, и чувствовала, как по спине ползёт холод. Она не могла достать триста тысяч. У неё было только пятнадцать, и эти пятнадцать уйдут за пару дней.
— Папа, — прошептала она, — умри, пожалуйста. Я тебя умоляю, умри. Я не хочу, чтобы мне сломали ноги.
Автобус подъехал к остановке, и Анна вышла под дождь. Она стояла на мокром асфальте, глядя, как автобус уезжает вдаль, и чувствовала, как дождевые капли смешиваются с потом и страхом на её лице.
— Я не сдамся, — сказала она себе. — Я найду способ. Я заставлю его умереть.
Она пошла домой, шлёпая по лужам, и в голове её уже крутился новый план.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)