Зима 1944 года. Глубокий тыл. Где-то на стыке Витебской и Смоленской областей, в глухой, затерянной в лесах деревне "Стаи", жизнь текла по своим законам, пока война не постучалась в дверь. Немцы здесь были не простые пехотинцы. Это был отряд фельджандармерии и полевой жандармерии — «охотники на партизан», чья жестокость была известна на всю округу.
Они заняли деревню три дня назад. Выгнали жителей из теплых изб в холодные хлева и погреба. Старосту, попытавшегося возмутиться, повесили прямо на воротах его же дома. Солдаты бесчинствовали: грабили запасы, били скот и пьянствовали, заставляя старух готовить им еду.
Но в одной из лучших изб деревни, срубленной еще при царе Горохе, творилось что-то странное. Немецкий лейтенант, занявший этот дом, спал плохо. Ночью ему казалось, что кто-то тяжело вздыхает за печью. А утром он обнаружил, что его начищенные до блеска сапоги стоят не у кровати, а в дальнем углу комнаты, насквозь мокрые от талого снега. Он списал это на денщика-ротозея.
Следующей ночью кто-то с грохотом уронил на кухне пустой чугун. Лейтенант вскочил, схватил пистолет и выбежал в сени с фонарем. Никого. Лишь легкий запах дыма и сена. А наутро пропал его «Вальтер», который он оставил на столе. Пистолет нашли через час — он был аккуратно засунут в щель между бревнами под самым потолком.
— Verdammt noch mal! Проклятые партизаны! — орал он на своих солдат. — Обыскать каждый дом! Перевернуть деревню!
Но это были не партизаны. Это был Хозяин. Древний домовой этой избы. Он был стар, лохмат и незрим. Он помнил еще смутное время, помнил Наполеона. И он не любил незваных гостей, особенно тех, кто топтал его полы грязными сапогами и пил его хозяйскую водку.
Когда немцы выгоняли семью из дома, он ушел в подпол, затаился за печной кладкой и копил ярость. Он не мог убить их своей силой — домовые не убийцы по своей природе, они хранители. Но он мог сделать их жизнь невыносимой. Он путал им портянки, прятал ложки, ронял на спящих тяжелые тулупы со стропил и каждую ночь вынимал затвор из карабина одного и того же часового, оставляя его с бесполезным куском дерева и железа.
На четвертую ночь терпение Хозяина лопнуло. Он решил действовать иначе.
Отряд «Заслон» вышел к деревне на закате. Разведка доложила: около двадцати фрицев, укрепились в центре, ведут себя беспечно, пьянствуют.
— Работаем тихо, — приказал Воронцов, глядя на темные силуэты изб. — Студент, ты со мной к старосте... то есть, к тому деду в крайней избе. Он местный, должен знать обстановку.
Дед Игнат встретил их не с радостью, а с суеверным ужасом.
— Товарищи... красные... — шептал он, кутаясь в тулуп. — Не ходите вы туда... Худо там.
— Что худо? Немцев много? — уточнил Воронцов.
— Немцев-то горстка... А вот изба там... проклятая. Хозяин в ней лютый.
Студент Лебедев навострил уши.
— Расскажите про Хозяина, дедушка.
— А чего рассказывать... Немец-то их главный туда заселился. Так он уже сам не свой. Ночью орет благим матом. Говорит, домовой его душит да вещи ворует. Вчерась часовой вокруг той избы бегал — говорит, видел, как из трубы дым черный валит, а печь-то не топлена! Я мальцом был, так мне бабка сказывала: если Хозяин злу противится, так он силу свою показывает.
Воронцов переглянулся с отрядом.
— Это наш клиент, — уверенно сказал Студент. — Домовой — хранитель очага. Если он воюет с немцами, значит, они осквернили его дом. Он на нашей стороне.
План созрел мгновенно. Вместо того чтобы штурмовать центр деревни, «Заслон» решил использовать гнев Хозяина как главное оружие.
В два часа ночи тишину разорвал грохот. Это Кузьмичов подорвал склад боеприпасов на другом краю деревни. Немцы повскакивали с постелей, началась паника и беспорядочная стрельба в ту сторону.
А в это время отряд Воронцова уже был у «проклятой» избы. Дверь была заперта изнутри на засов.
— Отойди-ка, Студент, — сказал Кузьмичов и прилепил к дверному косяку небольшой заряд взрывчатки.
Взрыв вынес дверь внутрь избы. Группа ворвалась внутрь с оружием наготове.
Внутри царил хаос. Печь была черной от копоти, хотя огня в ней не было. По полу были разбросаны вещи: сапоги, ремни, каски. А посреди комнаты стоял немецкий лейтенант в одном исподнем. Он был бледен как смерть и трясся.
— Gespenst! Призрак! — визжал он по-немецки, тыча пальцем за печь.
В этот момент из-за печи раздался низкий, утробный рык, от которого у всех мороз пошел по коже. Из темноты показалась огромная мохнатая тень. Она была похожа на медведя, вставшего на задние лапы, но двигалась слишком быстро и бесшумно для такой туши.
Немец завизжал как поросенок и метнулся к окну, выбивая собой раму вместе со стеклами.
Тень сделала шаг вперед и оказалась в полосе лунного света из выбитой двери. Это был не медведь. Это был огромный старик с седой бородой до пояса и горящими глазами. Он был покрыт густой бурой шерстью.
Он посмотрел на бойцов «Заслона». Взгляд его был тяжелым, оценивающим.
Студент Лебедев медленно опустил автомат и сделал шаг вперед.
— Не стреляйте! — крикнул он своим. — Он свой! Дедушка Хозяин... Мы пришли помочь тебе выгнать эту погань!
Домовой медленно перевел взгляд на Студента. Он не понимал слов, но тон... Тон он понял. Он понял уважение. Он понял союз.
Он глухо заворчал — но это уже не было рыком угрозы. Это было что-то вроде одобрительного кряхтения старого деда. Затем он небрежно махнул своей огромной лапой в сторону окна и снова скрылся за печью.
Бой закончился через полчаса. Немцы, деморализованные взрывом склада и паническим бегством своего командира из «дома с привидением», были добиты или рассеяны по лесу без единого выстрела со стороны «Заслона».
На рассвете отряд покидал деревню Стаи. Дед Игнат вышел их провожать.
— Ну что ж... Спасибо вам... И Хозяину передайте поклон от Игната... А то я уж думал, пропадем под немцем-то...
Воронцов только усмехнулся в усы:
— Передадим, отец... Обязательно передадим......