В кабинете нотариуса пахло дорогой бумагой, холодным кофе и почему-то больницей. Аня сидела на краешке черного кожаного дивана, сложив руки на коленях, и смотрела в окно, за которым плавился от августовской жары город.
А напротив неё, вальяжно развалившись в кресле, сидел двоюродный брат Стас. Он то и дело позвякивал брелоком от дорогой иномарки и поглядывал на свои часы. Рядом с ним суетилась тетя Рита, Анина родная тетка. У неё была идеальная, залитая лаком укладка, а тонкие губы то и дело поджимались в нетерпении.
– Согласно завещанию Евдокии Ивановны, – монотонно читал нотариус, поправляя очки. – Трехкомнатная квартира на проспекте Мира переходит в равных долях дочери, Маргарите Николаевне, и внуку, Станиславу. Дачный участок с домом в поселке «Солнечный» завещается внучке, Анне.
В кабинете повисла звенящая тишина. Аня медленно выдохнула. Она знала, что так будет. Бабушка Дуся еще год назад, когда совсем слегла, сказала ей об этом решении.
Тетя Рита шумно перевела дух, словно сбросив тяжелый мешок с плеч, а Стас откровенно усмехнулся.
– Ну что, Анька, – протянул он, пряча ключи от машины в карман дорогого костюма. – Будешь теперь барыней на шести сотках с туалетом на улице? Грядки полоть пойдешь? Смотри, маникюр не испорти.
Аня ничего не ответила. Да и что тут скажешь. Спорить с ними было так же бессмысленно, как пытаться остановить ветер. Она молча подписала все бумаги, забрала свою папку и вышла на душную улицу.
И только оказавшись в вагоне старой пригородной электрички, она наконец-то позволила себе расслабиться. Жесткое дермантиновое сиденье привычно холодило спину. За мутным стеклом мелькали зеленые перелески, бетонные заборы и крошечные полустанки. Мерный стук колес укачивал, унося ее всё дальше от городского бетона и суеты.
Аня закрыла глаза. Память тут же услужливо подкинула картинки из детства. Конец восьмидесятых. Они с бабушкой едут в этой же самой электричке в «Солнечный». У бабы Дуси на коленях тяжелая холщовая сумка, из которой торчит лук, а в сетчатой авоське лежат стеклянные бутылки с кефиром – страшный дефицит, который удалось «достать» перед выходными. Аня, тогда еще совсем девчонка с ободранными коленками, ест теплый пирожок и смотрит в окно. Бабушка гладит ее по голове сухой, шершавой рукой, и от нее пахнет хозяйственным мылом и чем-то неуловимо родным.
Дорога от станции заняла пятнадцать минут. Аня подошла к знакомому зеленому забору и остановилась. Дача выглядела сиротой. Калитка густо заросла жгучей крапивой, словно защищаясь от чужих. Синяя краска на деревянной веранде облупилась и пошла крупными струпьями. На двери висел тяжелый амбарный замок.
Она достала ключ. Замок долго не поддавался, заедал, скрежетал ржавым нутром, но наконец сухо щелкнул. Дверь со скрипом отворилась.
И Аню накрыло.
В нос ударил тот самый, ни с чем не сравнимый запах старого деревянного дома. Так пахла прогретая солнцем сосновая смола, сухие пучки зверобоя под потолком, пыльные книжные страницы и печная зола. А еще – чуть слышно – сладкими флоксами, которые когда-то росли под окном.
Внутри всё осталось точно таким же, как при бабе Дусе. На пузатом буфете с резными дверцами лежали выбеленные кружевные салфетки. На полу стертый местами линолеум, а на стене у кровати – выцветший плюшевый ковер с оленями, по которому Аня в детстве так любила водить пальцем перед сном. Старые часы-ходики с металлическими шишками-гирями давно стояли, словно время в этом доме остановилось в тот день, когда бабушки не стало.
Она провела рукой по спинке деревянного стула, стерла серую пыль. И вдруг силы оставили её. Аня опустилась на этот скрипучий стул, закрыла лицо руками и заплакала. Слезы лились потоком. Она плакала по бабушке, по ушедшему времени, по тому, что никто больше не погладит ее по голове и не назовет ласково «Анютой».
Выплакавшись, она умылась холодной водой из уличного рукомойника. Делать было нечего, нужно было браться за уборку. Аня нашла в чулане старый веник и стала машинально выметать пыль.
Дойдя до большой кирпичной печки, она остановилась. Когда-то давно, в июле девяностого года, бабушка пекла здесь свои знаменитые пирожки с лесной черникой. Сок вытекал на противень, шипел, пах карамелью, а Аня крутилась под ногами в ожидании угощения.
Аня присела на корточки, чтобы вымести серую золу из-под поддувала. И тут ее нога случайно наступила на край деревянной половицы у самой печки. Доска издала протяжный, глухой скрип и немного подалась вниз, а один край подозрительно выпер вверх – старый кованый гвоздь давно расшатался.
В голове тут же всплыл бабушкин голос. Строгий, но с затаенной тревогой.
– Анюта, не прыгай у печки! Там доски гнилые, провалишься еще. Играй на веранде.
Аня нахмурилась. Доски тут были из толстой лиственницы, такие и за сто лет не сгниют. Почему баба Дуся всегда так ревностно отгоняла ее именно от этого угла?
Она потянула доску рукой, но та сидела плотно. Тогда Аня взяла стоящую у печи тяжелую металлическую кочергу, подсунула плоский край под щель и с силой надавила. Раздался треск старого дерева. Ржавый гвоздь со скрипом вышел из паза, и половица откинулась в сторону.
Под ней зияла темная пустота. Но это было не подполье. Между лагами была аккуратно прибита дощечка, образуя небольшую нишу. Тайник.
Аня, забыв про пыль, опустилась на колени. Сердце в груди забилось часто-часто. Она протянула руку в темноту и нащупала холодный металл.
Через секунду на свет появилась старая советская жестяная банка со слоном из-под индийского чая. Крышка присохла, и Ане пришлось поддеть ее краем кочерги.
Банка открылась с глухим хлопком. Внутри не было чая. Там лежала стопка бумаг, туго завернутая в пожелтевший хрустящий целлофан.
Аня дрожащими пальцами развернула пакет. Первой ей в руки выпала старая черно-белая фотография с неровными, зубчатыми краями. На карточке была изображена молодая, красивая баба Дуся в легком ситцевом платье. Она стояла на фоне этой самой веранды. Но обнимал ее за плечи не дедушка, которого Аня помнила по другим снимкам. Это был совершенно незнакомый, солидный мужчина в военной форме без погон. Он смотрел на бабушку так, как смотрят только на самую большую любовь в своей жизни.
Под фотографией лежал сложенный вдвое тетрадный лист в клеточку. На нем знакомым, чуть бисерным почерком бабушки было выведено:
«Анюте. Прочти, когда останешься одна в нашем доме».
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели, а у вас были такие старые дачи с запахом флоксов и скрипучими половицами? Как думаете, какую тайну хранила баба Дуся всю свою жизнь? Поделитесь своими воспоминаниями в комментариях, подписывайтесь на канал и ставьте лайк, если история отозвалась в вашей душе!