Я родился и вырос в этих краях. Тайга для меня не просто лес. Это дом, рабочее место, кладбище и храм одновременно.
Деды и прадеды ходили здесь, оставляя на стволах зарубки, которые я научился читать раньше, чем буквы.
Местные предания про абаасы, духов тайги, я знаю с детства. Сказки для детей, говорил я себе. Фольклор, культурный код. Не более того. По крайней мере, так я думал до той зимы.
Напарника моего звали Артём. Городской, из Новосибирска. Третий год приезжал на промысловую охоту, и за это время я успел убедиться: парень надёжный, спокойный, без глупой бравады, которая убивает новичков в первую же зиму. Мы сработались. Я доверял ему спину, а он доверял моему знанию тайги.
Декабрь стоял сухой и морозный. Дорог до ближайшего жилья нет, только тропа, двое суток ходу. Зимовье, которое поставил ещё мой дед, стояло в глухом распадке, защищённое от ветра и заметённое снегом по самые окна. Привычный ритм: охота, готовка, вечера у печки. Спокойная, почти уютная жизнь промысловика, которую я знал с детства.
В первый вечер, когда мы пришли и откопали дверь, я обратил внимание на старую зарубку на стене. Три параллельные линии под углом, похожие на перевёрнутую букву «А» с перечёркиванием. Дедушкин знак. Я знал его с тех пор, как отец впервые взял меня в тайгу. В детстве я спрашивал, что это значит. Отец ответил коротко: «Здесь не кричат имена в темноте».
Тогда я не понял. Потом вырос, узнал истории про голоса в тайге, про тех, кто ушёл на зов и не вернулся. Относился к этому как к страшилкам, которыми пугают детей, чтобы не шумели ночью и не привлекали лишнего внимания.
Взрослые охотники не нарушают это правило. Не из суеверия. Из уважения к дедовскому порядку.
Артём заметил зарубку на второй день. Спросил, что это. Я коротко ответил:
- Охотничий знак. Означает, что здесь нельзя громко говорить по ночам. Особенно имена.
Артём хмыкнул, спросил с лёгкой усмешкой:
- Это вы в духов верите?
Я усмехнулся в ответ.
- Я в дедов порядок верю. Он работает»
Артём не стал спорить.
---
К третьей ночи оба устали. День выдался тяжёлый, снег глубокий, зверь шёл плохо. Мы поужинали, завалились на нары и отключились почти мгновенно.
Я проснулся внезапно. Не от звука, не от движения. Просто открыл глаза и понял, что сплю. Так иногда бывает - просыпаешься от тишины, которая вдруг стала неправильной. Как будто кто-то выключил звук мира.
Я повернул голову. Часы показывали около двух ночи. В зимовье было темно, только красные угли дотлевали в печке, давая слабый свет.
Артём не спал. Сидел на нарах, лицом к маленькому, заиндевевшему окну. Поза у него была странная. Напряжённая, скованная. Как у человека, который услышал что-то и теперь не может понять почудилось или нет.
Я приподнялся на локте. Голос, хриплый со сна:
- Что?
Артём не ответил сразу. Ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя в окно. Потом сказал тихо, не оборачиваясь:
- Ты слышишь?
Я замер, прислушался. Тишина. Ветер в соснах за стеной, обычный ночной гул тайги. Больше ничего.
- Что именно?
- Голос. Кто-то зовёт. Далеко, но отчётливо.
Я сел. Настороженность, которая не имела отношения к холоду, начала расползаться по телу. Артём говорит редко, он не из тех, кто паникует или галлюцинирует. Если он что-то сказал, значит, он действительно что-то услышал.
- Чей голос?
Артём молчал долго. Потом сказал, и в его голосе появилось что-то новое. Не страх, нет. Странное спокойствие, будто он уже принял решение.
- Меня по имени зовёт.
Я снова прислушался. Теперь очень внимательно, затаив дыхание.
И я услышал.
Не голос. Почти голос. Что-то на границе звука и тишины, что мозг интерпретирует как далёкий человеческий зов, но не может поручиться, что это не ветер, не скрип снега, не случайное совпадение частот. Словно звук, который старается быть именем. Или имя, которое старается быть звуком.
Артём встал. Начал одеваться.
Я смотрел, как он натягивает куртку, зашнуровывает сапоги, накидывает шапку. Делает всё это молча, без лишних движений, без суеты. Как человек, который выполняет процедуру, а не принимает решение. Его действия были точными, скоординированными, но в них не было решения. Только следование.
- Артём, стой.
Он замер на секунду и посмотрел на меня. Обычным, нормальным взглядом.
- Ты сам знаешь, что нельзя.
Он кивнул. Спокойно, без раздражения, без агрессии.
- Я знаю. Но я должен выйти. Я просто посмотрю. Вернусь через двадцать минут.
В его голосе не было одержимости. Не было тусклого, зомбированного тона, который я бы распознал мгновенно. Артём говорил нормально, ровно, почти буднично.
Но в этих словах была странная уверенность, которая никак не сочеталась с тем, что он собирался делать. Он не спорил, не возражал. Он просто сообщал факт, как будто это решение уже существовало до того, как он проснулся.
Я встал, загородил дверь. На всякий случай я взял нож.
- Артём, ты послушай меня. Там, в тайге, ночью, нельзя откликаться на голос. Это дедов закон. Я тебя прошу.
Он посмотрел на меня спокойно. Очень спокойно.
- Я помню, что ты говорил про зарубку. Я всё помню. Я не откликаюсь. Я просто посмотрю, что там.
Пауза. Он сделал шаг в сторону, обходя меня. Я мог его остановить физически. Схватить, прижать к стене, связать, если надо. Но в его спокойствии было что-то, что останавливало меня сильнее, чем любая угроза.
Он не выглядел безумным. Он выглядел так, будто всё, что он делал, было абсолютно нормальным и единственно правильным.
Он открыл дверь. Яркий лунный свет хлынул в зимовье, ослепив на мгновение. Артём шагнул на крыльцо.
- Я через двадцать минут, - сказал он, не оборачиваясь.
И ушёл.
---
Я стоял у открытой двери, смотрел вслед. Силуэт напарника удалялся в лунном свете, и лес принимал его медленно, шаг за шагом. Никакой спешки, никакого напряжения в походке. Просто человек, который идёт туда, куда ему надо.
Голос не повторился. Тот звук, который я слышал, исчез, растворился в ночи, как будто его никогда не было.
Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле, хотя я не бежал, не делал резких движений. Просто ждал.
Двадцать минут прошли. Полчаса. Час.
Я сидел, сжимая рукоятку ножа, смотрел на дверь, слушал тишину. Несколько раз я порывался выйти, но что-то останавливало меня физически. Не страх, нет. Какое-то знание, которое я не мог сформулировать словами. Лес ночью не место для того, кто только что слышал голос.
Я развёл огонь в печи до максимума. Пусть горит, пусть светит, пусть тепло расходится по стенам. Я сидел у печки, смотрел на пламя и слышал, как тикают часы на стене.
Два часа. Два с половиной.
Я выходил на крыльцо несколько раз, кричал имя Артёма в ночь. Нарушал то самое правило, которое пытался объяснить ему.
Тишина. Только ветер в соснах. Следы Артёма вели в лес. Чёткие, уверенные, прямые, без колебаний. И исчезали на первых рядах деревьев, где снег под кронами был тоньше, и свежие отпечатки путались в старых.
Я не пошёл за ним. Это решение далось тяжело, оно шло вразрез со всем, чему меня учили. Охотник не бросает напарника в тайге. Но что-то в том голосе, что-то в том, как уходил Артём, останавливало меня сильнее, чем страх, сильнее, чем долг.
Я сел у двери. Взял ружьё. Ждал.
Примерно в четыре утра, когда до рассвета оставалось полтора часа, я услышал шаги на крыльце.
---
Дверь открылась. Вошёл Артём.
Живой, физически невредимый. По крайней мере, на первый взгляд. Он снял куртку, повесил на гвоздь, аккуратно, как всегда. Снял шапку, присел на нары. Всё те же движения, всё та же спокойная, неторопливая точность. Но он смотрел не на меня. Перед собой.
Я вскинул ружьё, но не на него. Просто держал на коленях, наготове.
- Артём?
Он поднял голову. Посмотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом.
- Где ты был? Что случилось? Почему так долго?
Он молчал. Я ждал.
- Не знаю,- сказал он.
Голос ровный, бесцветный.
- Я вышел за дверь и всё. Следующее, что помню, сижу эдесь.
- Ты не помнишь, где был? Почти три часа?
Он покачал головой.
- Я правда не помню. Вышел за дверь. И вернулся. Всё.
Я подошёл ближе, вглядываясь в его лицо. Никаких следов повреждений, синяков, ссадин. Зрачки реагируют на свет нормально, когда я посветил фонариком. Пульс ровный. Температура нормальная. Он выглядел как человек, который только что проснулся после глубокого сна.
И тут я опустил глаза на его ноги.
Сапоги. Добротные, почти новые, которые я видел в начале поездки. Сейчас они выглядели так, будто в них прошли сотни километров по асфальту. Подошва протёрта насквозь на носках обоих сапог. Кожа верха стёрта до светлого слоя. Шнурки местами перетёрты, словно по ним прошлось что-то жёсткое, абразивное.
Он стёр сапоги за три часа в снегу. Невозможно.
- Артём, что у тебя с ногами? Как ты мог стереть сапоги за три часа?
Он посмотрел вниз, на свои ноги. Молчал долго. Потом поднял голову и сказал спокойно, без выражения:
- Ноги не болят. Вообще не болят. Я чувствую, что я не бежал три часа. Я чувствую, что я вообще ничего не делал.
Я вышел на крыльцо с фонарём. Дрожащими руками осветил снег вокруг зимовья.
Мои следы. Следы Артёма, уходящие в лес. Больше ничего. Ни одного следа возвращения. Ни к двери, ни с другой стороны. Снег вокруг нетронутый, свежий, никаких отпечатков.
Физически невозможно. Чтобы войти в зимовье, нужно пройти по снегу. Артём вошёл. Следов нет.
---
Артём спал. Провалился в сон, как только лёг. Нормальный, ровный сон без движений.
Я не мог уснуть. Сидел у печки, смотрел на его сапоги, стоящие у двери. Они выглядели так, будто их носили месяцами по самому жёсткому покрытию на свете. Я взял один, рассмотрел внимательно. Протёртость была равномерной, без сколов, без рваных краёв. Просто стёртость. Как от долгого трения о ровную поверхность.
С наступлением рассвета я методично обошёл периметр. Каждый метр снега вокруг зимовья. Пять метров, десять, двадцать. След возвращения отсутствовал полностью. Только мои следы и следы ухода Артёма. Снег был нетронут.
Я попытался найти разумное объяснение. Может, он вернулся по своим старым следам, шаг в шаг? Невозможно. Снег за время его отсутствия успел немного осесть и подмёрзнуть. Свежий след всегда виден.
Может, он обошёл вокруг, там, где снега меньше? Нет. Вокруг зимовья снега было везде одинаково.
Я сидел на крыльце, смотрел на ровный снег, и понимал, что объяснения нет. Что физика здесь не работает. Что кто-то или что-то привело Артёма обратно через дверь, не оставив следа.
---
Артём проснулся к середине дня. Вёл себя абсолютно нормально. Появился аппетит, он с аппетитом поел, даже пошутил пару раз. Обычный Артём. Я ждал, пока он закончит с едой, и осторожно вернулся к разговору о ночи.
- Ты помнишь что-нибудь ещё?
- Нет.
- Ты не помнишь, как стёр сапоги?
Он посмотрел на них. Долго, пристально. Потом покачал головой.
- Ничего не помню. Я выхожу за дверь. И провал. Потом я сижу и ты на меня смотришь с ружьём.
- А ноги? Они у тебя не болят?
- Вообще не болят. Никакой усталости, ни мозолей.
Я молчал, переваривая. Три часа ходьбы или бега, чтобы стереть подошву насквозь, оставляют след на теле. Мышцы болят, стопы горят, мозоли, потёртости. У него ничего.
- Артём, я предлагаю сегодня уйти. Сезон закончим в другой раз. Я так не могу.
Артём не возражал. Согласился сразу, без обычных разговоров о потерянных деньгах, о незаконченном деле, о том, что можно остаться ещё на день. Это было странно. Артём человек практичный, он всегда спорит из-за каждой потраченной копейки. Сейчас он кивнул и начал молча собираться.
Мы ушли в тот же день.
---
Спустя несколько недель я встретил Артёма случайно в городе, на рынке. Выглядел он хорошо, бодро, нормально. Мы поговорили о пустяках - о делах, о погоде, о ценах на бензин. И я заметил странность.
Артём не называл меня по имени. Вообще никого не называл по имени. В разговоре он использовал слова «эй», «слушай», «ты». Но ни разу по имени.
Я спросил:
- Ты это нарочно? Что, совсем теперь имен не произносишь?
Артём посмотрел на меня. Долго. Лицо у него было спокойное, но в глазах я увидел что-то новое. Настороженность.
- Я всё ещё не помню, что было той ночью. Но иногда, когда кто-то произносит чьё-то имя вслух, я слышу что-то. Далеко. Как звук.
Я ждал. Он молчал.
- И поэтому ты перестал называть людей по именам?
- Зачем давать ему повод практиковаться?
Я хотел спросить, кого он имеет в виду. Но сдержался.
Потому что знал ответ.
Все персонажи и события вымышлены. Совпадения случайны.
Что еще почитать: