Пятый сезон в тайге. Казалось бы, привык. Но этот район я видел впервые. Карты старые, наснимали ещё при советской власти. Белые пятна, пунктиры вместо дорог. Месторождения ищем, работу делаем и к ночи возвращаемся в лагерь.
Декабрь. Световой день короткий, как вздох. Часа три, может, четыре. Солнце не поднимается выше верхушек сосен, висит где-то там, за серой пеленой, и не греет.
Утром я ушёл на разведочный маршрут. Один.
Обычная практика, начальник даже не переживал. Компас на шнурке, термос с чаем, в рюкзаке сухой паёк и запасные рукавицы. Рассчитывал вернуться затемно. Три километра туда, три обратно. Ерунда.
Так и не вернулся.
Метель
Погода переменилась за полчаса. Сначала просто стало темнеть быстрее обычного. Потом ветер подул с севера, злой, колючий. Снег пошёл не хлопьями, а какой-то мелкой крупой, которая забивалась под воротник, в рукава, в глаза.
Видимость упала до пяти метров. До трёх.
Я шёл, сверялся с компасом. Шёл, сверялся снова.
И начал замечать, что деревья слишком знакомые. Вот эта сосна с кривым стволом, расщеплённым молнией. Я проходил мимо неё полчаса назад. А вот бурелом, который я обходил. Или другой? Такой же?
Я остановился.
Наклонился, разгрёб снег рукавицей. Под слоем свежего, рыхлого, лежал мой же след. Отпечаток подошвы. Я ходил по кругу. Час, может, два. Может, больше.
Снег засыпал следы быстрее, чем я их оставлял.
Темнело.
Не так, как темнеет вечером. Как-то сразу, будто кто-то выключил свет. Небо слилось с землёй, горизонт исчез. Только белая крупа, летящая в лицо, и холод, который пробирался под одежду.
Пальцы в рукавицах начали неметь. Я сжимал и разжимал их, но они становились толстыми, неуклюжими, чужими.
Радиосвязи нет. Рельеф глушит сигнал, расстояние от лагеря приличное. Я прикинул, сколько прошёл, и понял: если не найду укрытие, не доживу до утра. Двадцать градусов мороза, ветер, никакой палатки.
Я привалился к стволу, зажмурился. Снег забивал нос, рот, я дышал через рукавицу. И подумал: всё. Это конец.
И тогда заметил движение.
Тени
На грани видимости, между стволами, что-то двигалось. Серое, бесшумное.
Я поднял голову.
Тени текли параллельно мне. Ровный строй, без суеты, без рывков. Метрах в пятнадцати от меня. Я насчитал пять. Потом шесть. Волки. Крупные, с густыми загривками, с серыми, почти чёрными спинами.
Они не смотрели на меня. Они просто шли. Держали строй, как конвой.
Я выпрямился, упёрся спиной в сосну, полез рукой в карман, нашарил нож. Ружья не было. Я ушёл без оружия.
Глупо, мальчишески, самонадеянно.
Я ждал.
Волки не приближались. Не скалились. Не рычали. Даже не ускоряли шаг. Они прошли мимо, на расстоянии пятнадцати метров, и я видел, как пар вырывается из их пастей, как их хвосты опущены, но не поджаты.
Спокойствие. Звериное, хищное, абсолютное.
Я стоял, сжимая нож, и смотрел на них. И вдруг понял: они ждут. Я не двигаюсь, они остановились. Все одновременно. Как по команде.
Я сделал шаг вперёд. Стая двинулась.
Я свернул влево. Один волк мягко, без рывка, вышел с левого фланга. Встал на пути. Не скалился. Просто стоял и смотрел. Я сделал шаг направо. То же самое. С правой стороны.
И холод, не имеющий ничего общего с морозом, скользнул по позвоночнику.
Они не нападали. Они не защищались. Они вели меня.
Путь
Пришлось принять решение. Идти за ними. Не потому что хотел. Потому что не было другого выбора.
Снег по колено. В абсолютной темноте я шёл, ориентируясь на серые тени впереди.
Волки не издавали ни звука. Ни одного взвыва, ни одного рыка, ни даже тяжёлого дыхания. Только хруст снега под их лапами, мерный, ритмичный, как тиканье часов. И пар из их пастей - густые клубы, замерзающие в воздухе и оседающие на шерсть.
Я пытался рационализировать. Объяснить.
Может, они гонят меня к падали. К месту охоты. Используют как загонщика, как пугало, чтобы поднять зверя из лёжки. Но они шли не сзади, как при загоне. Они шли впереди и по сторонам. Держали меня в коридоре.
Я остановился от усталости. Просто встал, согнулся, упёрся руками в колени. Дышал тяжело, разрывая рот, пар валил изо рта клубами.
Стая остановилась. Все. Одновременно.
Я поднял голову. Они стояли неподвижно, повернувшись ко мне мордами. Не подходили ближе. Не проявляли нетерпения. Не переступали с лапы на лапу. Просто ждали.
Это было хуже, чем рычание.
Я выпрямился. Пошёл. Волки двинулись.
Через несколько часов, я потерял счёт времени, они вывели меня к избе.
Зимовье
Старая, почерневшая от времени охотничья избушка. Занесена снегом по самые окна, но крыша целая, дверь на месте, труба торчит из сугроба. Ступенек не видно, только бугор у порога. Я откопал его рукавицами, нащупал доски.
Обернулся.
Волки сидели на краю поляны. Метрах в тридцати. В ряд, как на смотре. Не уходили. Не приближались. Просто смотрели.
Я толкнул дверь. Она поддалась не сразу, примерзла к косяку. Я дёрнул сильнее, и дверь открылась с хриплым скрипом, который разнёсся по тихому лесу.
Внутри было сухо. И тепло. Неожиданное, живое тепло, будто печку топили вчера.
Печь-буржуйка, ржавая, но целая. Рядом аккуратная поленница дров. Спички в непромокаемой упаковке лежат на загнетке. На полке - крупа в мешочках, сахар, чай, соль в берестяном туеске. Всё разложено по местам, как у хорошего хозяина.
Запах сырого, прелого дерева. Пыль на всём, толстым слоем. Много лет никто не открывал эту дверь.
Но дрова лежали. И спички. И еда.
Кто-то приготовил это для меня. Заранее. Знал, что я приду.
Я дрожащими руками разжёг огонь. Печь схватила быстро, пламя загудело, тепло потекло по избе, растопило иней на стенах. Руки начали отогреваться, пальцы закололо - хороший знак. Живы.
Я сел к огню, стянул рукавицы, протянул ладони к открытой дверце. Смотрел на огонь, слушал, как потрескивают дрова, как гудит железо. И потихоньку начал осматриваться.
На столе лежал листок. Придавленный закопчённой кружкой, старой, с отбитым краем. Листок пожелтел, бумага хрупкая, на сгибах почти ломается. Чернила выцвели до бледно-серого, но буквы ещё читались.
Я развернул его осторожно, как что-то живое, что может рассыпаться в пальцах.
И увидел текст. Неровный, торопливый, каллиграфией не пахнет. Писали наспех, может, в темноте. Может, дрожащей рукой.
«Если ты здесь, значит, они тебя выбрали.
Дрова, еда, тепло. Бери, не стесняйся. Для того и оставлено.
Но запомни: уходи до рассвета. Не жди утра в этих стенах.
Они привели тебя не просто так. И не просто так ушли на край поляны, а не дальше.
Я не знаю, кто или что приходит сюда с первым светом. Знаю только, что не хочу это видеть второй раз.
Удачи тебе. И прости, если я не успел уйти сам.»
Подписи нет. Даты нет.
Я сидел с запиской в руках. Огонь гудел за спиной, дрова потрескивали, тепло разливалось по телу. За окном, в темноте, сидели волки. Неподвижно. Мордами к избе.
Я перечитал записку ещё раз. Потом ещё.
Слово «выбрали» врезалось в память, как заноза.
Я посмотрел на треснутое зеркало на стене, в ржавой оправе. Не знаю зачем. Просто взгляд упал. Увидел своё лицо. Измученное, бледное, с красными глазами, с инеем на бровях. Но что-то в зеркале было не так. Неправильное. Деталь, которой не должно быть. Я не понял, что именно. И не захотел смотреть второй раз.
Отвернулся.
Время
Часы на запястье запотели, стрелки не разобрать. Я протёр стекло рукавом, поднёс к печке. Почти три ночи.
Рассвет в этих широтах около десяти утра. Семь часов. Семь часов до того, что приходит с первым светом.
Я вскочил. Сердце колотилось, хотя я не делал резких движений. Собрал то, что мог унести. Немного крупы, спички, соль. Заметил на гвозде у двери тёплую одежду, аккуратно сложенную, будто ждала следующего гостя. Натянул её поверх своей. Чужая, пахнет деревом и старым дымом.
Потушил огонь. Очень не хотелось выходить в мороз, но записка сказала «уходи». И я ушёл.
Толкнул дверь. Ступил на снег.
Волки поднялись одновременно, как по команде. Не приблизились. Развернулись в противоположную сторону и замерли.
Я пошёл за ними.
Обратный путь
Всю оставшуюся ночь мы шли. Лес тонул во тьме, потом начинал светлеть, снова темнел. Ветра не было, снег перестал, но мороз усилился, воздух стал плотным, как стекло. Звёзды высыпали на небо, холодные, колючие, но луны не было.
Только серые тени впереди. Молчаливые. Целенаправленные.
Иногда я спотыкался, падал в снег, поднимался. Волки останавливались и ждали. Всё так же терпеливо, всё так же безмолвно.
Перед самым рассветом, когда небо на горизонте начало сереть, я вышел на просеку.
Узнал её сразу. Широкая, укатанная, следы от шин. Дорога, по которой ходила техника экспедиции. До лагеря километра два, не больше.
Я обернулся, чтобы посмотреть на стаю.
Их не было.
Не убежали. Не скрылись за деревьями. Их просто не стало. Как будто они были только в моей голове. Снег вокруг был чистым, нетронутым.
Я стоял на просеке и смотрел на пустое пространство, где только что, минуту назад, сидели волки. Дышал тяжело, пар валил изо рта. Смотрел на снег. Ни одного следа. Ни одной тени.
Через час меня нашли спасатели. Я вышел на дорогу, и они подобрали меня на «буране».
Что осталось
Я рассказал им про метель. Про то, что заблудился. Про зимовье, где укрылся и переждал. Про волков и записку не сказал никому.
Решил: не поверят. Или хуже, поверят. И начнут задавать вопросы. На которые у меня нет ответов.
В городе, спустя месяцы, я пытался найти ту избу на картах. Координат не запомнил, было не до того. Спрашивал местных старожилов, охотников, лесников. Никто не мог сказать точно, что это за зимовье и кто его построил.
Один старик, девяностолетний дед, неуверенно вспомнил:
«Может, та, про которую манси говорили. Давно там никто не бывал. Не ходят туда. Место нехорошее.»
Я храню записку до сих пор. В книге, между страниц. Не показываю никому. Иногда достаю и перечитываю последнюю строчку.
«Прости, если я не успел уйти сам.»
Я не знаю, кто её написал. Когда. Где он сейчас.
Я не знаю, кто или что приходит в ту избу с первым светом.
Я знаю только одно: волки довели меня туда и вывели оттуда. Ровно до того, как небо начало светлеть.
Я не знаю, почему меня выбрали. Среди всех людей, которые ходят по той тайге.
Я не знаю, что было бы, если бы я остался до утра.
И я очень рад, что не узнал.
Все персонажи и события вымышлены. Совпадения случайны.
что еще почитать: