Дурное предчувствие появилось едва ли не сразу, как только мы выехали из дома. Причиной тому был не только сумрачный февральский день, но и ощутимая головная боль, которая часто настигала меня при перемене погоды.
– Даш, может, отложим поездку? Тем более что с понедельника у меня начинается отпуск, – попытался я убедить свою невесту перенести путешествие.
– А что сейчас тебе мешает, Слава? – спросила она тоном, не терпящим возражений, и посмотрела так грозно, что я сразу понял: разговор окончен. Я промолчал, осознавая бесполезность спора.
Даша вернулась к переписке с клиенткой, ведь она занималась организацией свадеб. На заднем сиденье сидела её пятнадцатилетняя дочь Лена. Лицо девушки было заплаканным, под глазами залегли темные круги от бессонной ночи, а в ушах торчали наушники. Честно говоря, мне было её жаль. Ехать к черту на кулички, чтобы решать деликатные женские вопросы с помощью знахарки, казалось безумием.
На этом настаивала именно Даша. Лена, вопреки всем материнским уговорам, хотела оставить ребенка. Но с Дашей я на собственном опыте убедился: если она упрется, договориться невозможно. Вдобавок мое мнение в их деликатном вопросе даже не рассматривалось. Сам не пойму, почему всегда западаю только на таких женщин – жестких, упрямых и сумасбродных. Эх, отбросив размышления, я снова переключил внимание на дорогу.
За окном снежные поля сменялись густым лесом, уходящим к горизонту. Попутное движение было редким, иногда лишь проезжали фуры. Мы ехали уже шесть часов, и погода стремительно портилась. Небо, обещая снег, заволокли низкие грузные тучи, к тому же быстро темнело. Лена дремала, свернувшись клубком на заднем сиденье. Во сне её лицо выглядело спокойным и очень юным.
От силы Даше лет тридцать пять, а не тринадцать, как могло показаться в полумраке. К тому же Лена характером совсем не похожа на мать, да и внешне они сильно отличались. Даша – высокая, стройная крашеная блондинка. А вот её дочка совсем другая: темно-русая, миниатюрная, изящная, словно дюймовочка. И как её вообще угораздило «залететь», такую спокойную, домашнюю девочку-отличницу? Спрашивать об этом прямо мне было неудобно.
А Даша считала, что их с дочкой женские дела меня не касаются, поэтому подробностей не рассказывала. Я сверился с навигатором: до деревни Камышовка, где жила знахарка, оставалось чуть больше сорока километров.
– Давай остановимся, кофе хочу, – предложила Даша, увидев впереди заправку.
– Окей, – согласился я и плавно снизил скорость, собираясь свернуть на развилке. Кофе хотелось и мне, а еще неплохо было бы перекусить и выпить таблетку от головной боли.
Заправка пустовала. Я решил заправить бак, а Даша с Леной пошли в зону фудкорта. Пока расплачивался, заметил на стене старую карту и, приглядевшись, рассмотрел, что километрах в десяти перед Камышовкой находилась Рябовка. Этот факт меня озадачил, ведь по навигатору никакой Рябовки на проложенном маршруте не было.
– А что это за деревня? – спросил я у продавца.
Он ответил, что деревня давно заброшена и на новых картах её нет.
Вскоре совсем стемнело и начался сильный снег. По радио в «Лэнд Ровере» транслировали хиты девяностых. Наконец Даша принесла нам кофе в стаканчиках и хот-доги. Дочке она купила газировку, чипсы и пакет с мармеладками, которые положила на заднее сиденье. Лена вышла из туалета, вернулась к машине, сказала что-то матери и с аппетитом начала есть.
Песню группы «Агата Кристи» «Сказочная тайга» прервало срочное сообщение о снежной буре с сильным ветром и метелью, грозящей обрушиться на нас в ближайшие часы.
– Ну вот, – сказал я, намекая Даше, что лучше будет вернуться домой, – как я и чувствовал.
– Ты чё это ноешь, а? Сдрейфил? – начала закипать Даша. – Успеем мы доехать, а там, в деревне, если придется, и переночуем, – решительно заявила она, сверля меня взглядом. Я пожал плечами и запил таблетку кофе.
«Поспоришь с Дашей сейчас – выйдет себе дороже», – подумал я. Эх, надо было с утра не соглашаться на эту авантюру. И я вспомнил, что это уже не первый раз за год наших отношений возникает похожая ситуация. И я потом вот так же сетовал на себя, нерешительного. Не могу сказать о себе, что я в жизни мягкотелый. На работе я начальник строительной фирмы, а вот с женщинами почему-то помимо воли получается так, что всегда веревки вьют.
За окошком машины роился крупный снег. Я подумал, с какой низкой скоростью мы теперь поедем до Камышовки. Затем допил кофе и доел хот-дог. Даша возилась с телефоном, чертыхаясь, что, похоже, связи нет.
– С Леной там все нормально? – спросил я. – Действительно, что-то она долго. Пойду проверю и воды куплю в дорогу, – сказала Даша и, накинув капюшон куртки, вышла из машины.
Я задремал и проснулся от стука. За окошком «Лэнд Ровера» в круговерти снега стояло нечто непонятное в желтой куртке с капюшоном и размахивало руками. Голос этого «нечто» был знакомым.
– Даша? Какого черта? – не сразу я понял, что заблокировал все дверцы машины.
Когда я открыл дверь, моя деловая подруга сначала обматерила меня, и только потом сообщила новость:
– Лена пропала. Нет ее ни в туалете, ни в фудкорте, и работники заправки её не видели.
От этих слов я проснулся окончательно.
– Ты дочке звонила? – спросил я.
– Абонент недоступен, – взволнованно отозвалась Даша.
– Она не могла далеко уйти, пойдем, – сказал я и вышел из машины. Сразу за заправкой со стороны уборной раскинулось большое, завеянное снегом поле. Дальше, едва заметно сквозь метель, чернел лес.
– Неужели Лена пошла туда? Зачем она сбежала, глупая дура? – тихо задала себе вопрос Даша и тяжело вздохнула.
Я не ответил. Что тут скажешь? При том что считаю: Даша в поступке дочери сама виновата. Но кому от этого сейчас станет легче?
Я просто подошел к краю поля, всматриваясь в поисках следов. Сильный ветер грозил сорвать капюшон куртки. Снежинки налипали на глаза, таяли и мешали обзору. Ни черта не видно. Даша что-то едва слышно говорила. Ветер приглушал звук, перекручивая слова и обрывая окончания, как в игре в испорченный телефон.
Я стиснул зубы и, не обращая внимания на притихшую невесту, сосредоточенно светил фонариком телефона, идя вдоль снежной кромки. Наконец нашел цепочку глубоких провалов – следов, теряющихся вдали. А рядом, у обочины, виднелась присыпанная снегом розовая рукавичка. У Лены были такие. И если бы не эта явная деталь, то я бы не пошел по следам, а вернулся на заправку и вызвал полицию.
Я обернулся и, не видя другого выхода, решительно сказал Даше:
– Давай поторопимся, иначе, кто знает, может, и не догоним.
Шагнул вперед и, не оглядываясь на Дашу, действительно поспешил изо всех сил. Даша шла за мной, и, казалось, я слышал за спиной её сбитое дыхание. Пару раз мельком оглянулся на фигуру, смутную в снежных вихрях.
Глубокий снег скрипел, проваливаясь под ногами. Метель бушевала, и впереди ничего не было видно. Казалось, полю нет конца. Колкие, суховатые снежинки кусались, словно рой пчел. Ветер гудел зло, протяжно, тоскливо. Наши с Дашей крики: «Лена, ау! Лена, ты где?» – улетали глухим шепотом куда-то в сторону.
Холод вламывался под одежду, несмотря на активное движение. Замерзали ноги. Покраснели и озябли пальцы. Черт, и как я мог забыть в машине рукавицы? Вскоре потерялось ощущение времени. Ноги начали гудеть, лицо леденело. Настроение и боевой запал резко начали падать.
А тут еще следы девочки постепенно терялись в новом снежном покрове.
– Да подожди же ты! – истерично взвыла позади Даша. – Я устала, я больше не могу! – дрожащим голосом добавила она, когда я обернулся к ней.
– Надо дойти до леса, – твердо произнес я, – там будет полегче. И мы не можем бросить Лену. Скорее всего, она именно там, в лесу. Кто, кроме нас, поможет ей?
– Возможно, ты прав, – с надеждой в голосе ответила подруга.
Я взял её за руку и кивнул. И мы пошли дальше. До леса так и не дошли. Следы Лены внезапно оборвались, словно она попросту исчезла. Впереди всё так же белело снежное поле. Я нагнулся в поисках занесенных следов девочки и светил фонариком в разные стороны. Даша нервно дергала меня за рукав куртки. Да я и сам знал, что она хочет спросить. От досады хотелось кричать.
– Епта! Куда, ешкин кот, делась Лена? – выругался я.
Я сделал долгий глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями и что-то решить. Даша продолжала дергать меня за рукав. Я только начал оборачиваться, как налетел такой сильный порыв ветра, что заставил меня пошатнуться. На мгновение снег залепил глаза. Даша вскрикнула. И вдруг возникло чувство, что реальность поплыла. Перед глазами зарябило. А потом был толчок в спину, и все стихло.
А после я увидел всё по-настоящему. Ветра и метели впереди уже не было. Обернулся и обомлел. За спиной, плотной стеной, бушевала снежная круговерть.
– Как такое возможно? – тонким дрожащим голосом озвучила мои мысли Даша, кусая губы и сжимая кулаки, что она часто делала, когда нервничала.
Я притянул её к себе, приобняв, закрывая собой от метели, бушующей позади. По спине прошел холодок. Я зажмурился и снова открыл глаза, а затем сказал:
– Не смотри.
Мы стояли на узкой, засыпанной снегом, но настоящей дороге. Над головой раскинулось холодное звездное небо. Зато вдали разглядели крыши домов и тонкий дымок из труб.
– Слава, что происходит? – дрожащим, совсем не похожим на прежний голос спросила Даша.
Я ответил честно, мол, не знаю. По привычке посмотрел на телефон. Батарея была практически разряжена. Связи нет. Меня замутило. Сделал шаг вперед, покачнулся, и меня вырвало в снег. Рядом простонала Даша, её тоже тошнило.
– Надо идти к людям за помощью. Раз есть дым, значит, дома не заброшены, – рассудил я, тяжело дыша и сплевывая.
Даша не спорила, она вытерла снегом рот. А я стоял и дышал, пока не полегчало. После мы снова пошли. Едва показался первый дом, низкий и явно старый, практически вросший в землю и в сугробы, снова налетел сильный ветер. И метель обрушилась на нас со спины, едва не сбив с ног. Мы заколотили в дверь. Никто не открыл.
Следующий дом тоже встречал тишиной. А сквозь завывание ветра и метели доносились обрывки пения, будто бы пели хором. Причем пели и мужчина, и женщина. Как же было холодно. И вернувшаяся с новой силой усталость буквально приколачивала ноги к земле. Вскоре Дашу пришлось буквально тащить за собой. И я не знал, насколько меня хватит. Еще один дом оказался пустым. Сквозь усилившуюся метель я больше не мог разглядеть дыма. Пение вдруг прекратилось.
«Господи, помоги нам!» – подумал я, запоздало решившись кричать о помощи. К ужасу, голос охрип.
– Не могу больше! – застонав, Даша упала.
Я поднял её и взвалил себе на плечо, впервые в жизни отметив, что моя подруга такая тяжелая. Затем, напрягая все силы, подошел к покосившемуся забору третьего дома и сразу, к огромному облегчению, ощутил слабый запах дыма. Надежда получить здесь помощь окрылила и преодолела усталость.
– Хозяева, есть кто дома? Помогите! – гаркнул я и громко заколотил в калитку.
В маленьком окошке мелькнуло пламя свечи, и вскоре двери дома открылись. Сгорбленный мужик в фуфайке и валенках, кряхтя, вышел во двор, затем отпер калитку. Заохав, глядя на нас, он впустил нас в дом. Внутри чувствовалось тепло, и это сейчас было главное.
– Печи, садись! – жестом он дал понять, чтобы я не разувался, и обмел снег с ботинок Даши веником.
Я усадил Дашу на табуретку. Она стонала, но не приходила в себя.
Затем мужик принес мне старое колючее одеяло, зажег пару толстых свечей в банке и подкинул в печь дров, а после сказал, что сейчас чай заварят.
– Спасибо! – ответил я и, укрыв одеялом Дашу, вытянул руки поближе к печи. Вздрогнул, ощутив болезненное покалывание в начавших согреваться пальцах.
Скрипнула дверь, дохнув холодом. Внутрь вошла приземистая пожилая женщина, закутанная в шерстяной платок поверх старомодного пальто. С кряхтением она разулась и, переобувшись в галоши, громко, как привычно делают плохо слышащие люди, спросила:
– Кого это Федька к нам занес, нелегкая, а?
И пристально посмотрела на меня.
Я рассказал, что мы искали дочь и, попав в жуткую необъяснимую метель, заблудились. Затем спросил, не видели ли они девушку лет пятнадцати, невысокую, худенькую, и описал её одежду.
– Вот как! – протянула пожилая женщина и, переглянувшись со сгорбленным мужиком, отрицательно покачала головой.
Пришедшая назвалась Настасьей. Она захлопотала, обхаживая нас с Дашей, как курица наседка. Сперва растерла перед носом моей невесты пахучие травы, пока та не закашлялась. Охая-ахая, она проверила состояние моей подруги. Разув её, прощупала Даше руки и ноги.
Затем она велела Феде скипятить в кастрюле воды, пояснив, что это нужно как для чая, так и для согрева, чтобы попарить гостям ноги в тазу. Все эти процедуры дали действенный эффект, Даше заметно полегчало. А после Настасья накормила нас молочной затиркой, щедро сдобренной сливочным маслом.
– Кушайте, кушайте, – умильно смотрела на нас пожилая женщина.
Затем подлила травяного чая, предложив засахарившийся мед вприкуску. И как бы между делом то и дело задавала нам разные вопросы: откуда и куда ехали, да и про метель спросила, объяснив, что гости в здешних местах ох как редки. Но вот зимой в метель, бывает, появляются. Мол, как мы с Дашей.
Затем Настасья внезапно переключила интерес на мою спутницу, но, узнав, что она моя невеста, отстала. Только тихо буркнула себе под нос:
– Знать, не жена еще.
А вот Федя, напротив, сидел и помалкивал. И хмурил брови, будто бы что-то его сильно беспокоило. Еще я отметил, что он беспрекословно исполнял все, что велела ему, по моим предположениям, супруга. А иначе кто ему еще эта Настасья была? Родственница? Подруга? Сестра?
После еды клонило в сон. Даша уже дремала на стуле, свесив голову на грудь. Я снова проверил телефон, ставший бесполезным без связи. Как жаль, что электричества в доме нет. За маленьким окошком бушевала метель. Я зевнул и прикрыл налившиеся тяжестью веки. В голове беспорядочно крутились мысли, не дающие окончательно расслабиться. Нужно было что-то срочно решать, делать, но тело отказывалось двигаться, а голова – соображать. Хотелось спать, и все.
Но что-то, повторюсь, мне не давало покоя, что-то тревожило. Настойчиво зудело, словно комариный укус, внутреннее чутье. Поэтому я лишь притворялся, что сплю, а сам, прикрыв веки, наблюдал и прислушивался. Вот Федя собрал в таз грязную посуду и отнес к рукомойнику. Настасья подбросила в печь дров и наказала мужа:
– Гостям постели и картошку почисти, а Кулина сало обещала, кусок. По пути назад заберу, – тихо сказала она и, собравшись, вышла за дверь в метель.
И тут, то ли ветер на мгновение затих, но я снова услышал хоровое пение. Так поют в церкви: мелодично, красиво. Но здесь пение отдавало чем-то жутким. Сон слетел как рукой. Я встал и спросил у Феди, куда пошла Настасья. Он нехотя бросил возиться с посудой и, посмотрев на меня, сухо ответил:
– Так свадьба у нас в деревне, помочь надо.
Как будто это мне всё объяснило. Затем сказал, что сейчас нам с Дашей постель приготовят.
– И что, всегда так у вас в деревне перед свадьбой поют? – прямо спросил я.
– Это традиция такая, – ответил Федя и, нахмурясь, недобро посмотрел на меня, давая понять: «Хватит расспрашивать».
А после указал, где нам с Дашей разместиться. Мне постелили на русской печи, а моей подруге досталась высокая кровать с железной спинкой во второй комнате дома. Сами же хозяева, наверное, собирались ночевать на старинном продавленном диване, расположенном напротив серванта с посудой. К слову, в доме было всего две комнаты: небольшая кухня с печкой и за шторкой спальня, видимо, исполнявшая при надобности роль гостиной.
Я перенес Дашу и уложил её на кровать, накрыв пахнущим пылью одеялом. И сразу полез на печь. Спать хотелось неимоверно. Мне снился кошмар, и проснулся я в холодном поту. Деталей сна не разобрать, но я хорошо помнил, что Лена была в беде и звала нас с Дашей на помощь. В доме стояла тишина, лишь скребся ветер в оконные щели. Переполненный мочевой пузырь требовал опорожнения. Я смутно пытался вспомнить, где хозяева оставили для этих целей ведро. Затем слез с печи, с неохотой понимая, что, видимо, придется идти во двор. Будить спящих хозяев не хотелось.
На кухонном столе догорала свеча в консервной банке. Даша застонала сквозь сон, и, взяв свечу, я направился к ней. И тут увидел, что ни Феди, ни Настасьи нет дома. Время на дисплее смартфона, внезапно проснувшегося, перевалило за три утра. Связи, как раньше, нет. Интересно, куда могли уйти морозной ночью хозяева? Честно, в голову не приходило ни одной догадки. Зато в углу стояло накрытое крышкой ведро. Едва я облегчился, как резко повеяло сквозняком. Тянуло от советского ковра на стене, висевшего за диваном. Ведомый любопытством, я подошел ближе к ковру. Сквозняк усилился.
Я приподнял краешек ковра. Ну и дела. Час от часу становится все страннее. Прямо за ковром темнел узкий проем. И оттуда вдруг так сильно дыхнуло ветром, что пламя свечи в моих руках едва не потухло. Любопытство снова взыграло во мне. Да и вообще, я всегда доводил любое начатое дело до конца. Поэтому я осторожно зашел в проем. Там было тихо и ощутимо прохладнее, чем в хозяйской спальне. Помещение напоминало кладовку. Возле полок со всяким барахлом стоял инвентарь для уборки: веник на длинной ручке, совок и деревянная лопата для снега, а также грабли и металлические ведра с облупившейся по бокам краской.
И, как я предполагал, здесь имелась еще одна дверь, ведущая на улицу. Она-то и была прикрыта неплотно, из-за чего щель задувала морозным холодом. Только я собрался открыть её, как услышал за ней приглушенные голоса. Разговаривали Настасья и Федя.
– Что с гостями делать-то будем, а? – спросил Федя.
– Как что? Эта Даша – женщина молодая, видная, к тому же не замужняя, а нам такие здесь, как она, сам знаешь, позарез нужны.
– А со Славиком как поступим?
– Как обычно, Федя, перестань уже малодушничать. Для начала самогонкой обоих опоим, а потом и зелье подмешивать начнем, чтобы память потеряли.
Я попятился, стараясь ничего не задеть, отступая обратно к ковру и выходу. Замерев на месте, потушил свечу. Внутри все кипело от гнева. Ничего себе, оказывается, планы у стариков. Если бы не ослабевшая Даша, разобрался бы с ними немедленно.
– Эх, девочку жаль, молодая еще, – услышал я голос Феди, и тут дверь со скрипом приоткрылась.
На адреналине я стремительно успел выскочить в спальню, а затем вернуться к себе на печь. Аж холодный пот на лбу выступил. Я тихо лежал, притворяясь спящим, чувствуя, как колотится в груди сердце, и также ощущая, как стоят возле печи Федя с Настасьей и внимательно за мной наблюдают, словно подозревают, что я не сплю. Неужели я чем-то выдал себя? Я задержал дыхание.
Наконец они отошли в сторону, и я услышал, как шепчет Федя Настасье:
– Да спит он крепко, успокойся. Тебе показалось.
Затем они ушли в спальню. Дом наполнила тишина. Я обдумывал произошедшее, строил предположения, но чтобы картина прояснилась, мне не хватало ответов. Так и заснул, решив позднее обязательно все выяснить.
Мне снилась метель. Порывистый ветер сбивал с ног, снег застилал глаза. Я устало ходил кругами, не понимая, где нахожусь, и теряя силы. Я замерзал. А позади, сквозь ревущего злого ветра, мне все ближе слышался смех. Он был то мелодичный и звонкий, но при этом такой холодный и чуждый, что волосы на голове подымались дыбом. То, напротив, смех вдруг становился сухим и едким, переходящим в звенящий безумием гогот, похожий на старушечий. И все же в звуке смеха явственно ощущалось что-то чуждое, нечеловеческое. Этот смех пугал меня сильнее метели, даже хуже, он приводил меня в необъяснимый ужас. Потому что стоило мне остановиться, нестерпимо желая лишь одного – громко крикнуть, чтобы позвать на помощь, – как резко вмешивался инстинкт выживания. И звук, едва зародившись внутри, обрывался, застревая в горле. Я просто стоял и слушал, ведомый все тем же инстинктом, подсказывающим: смеющийся в метели ищет меня, и если услышит, найдет. И тогда случится что-то страшное и непоправимое.
Так и проснулся. Резко открыв глаза и тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Вещий сон не спешил отпустить, отголоски их смеха вместе с воем ветра еще некоторое время слышались в ушах, а перед глазами мельтешил плотный белый рой снега. Затем лежал, пока не отпустило, а пульс не замедлился. Когда я встал с печи, была половина шестого утра, в доме тихо, и, кажется, метель стихла. Пора будить Дашу, а заодно предупредить.
Предупредить не успел. В хозяйской спальне вместе с моей невестой сидела Анастасия и поила её из кружки. На колченогой табуретке стояла пузатая бутылка с самогонкой, еще тарелка от съеденной гречневой каши.
– Пей, дочка, сил набирайся.
– Отставить, – громко сказал я.
Пожилая женщина на мои слова и ухом не повела.
– Слава, что случилось? – с улыбкой спросила Даша.
– Когда это ты с утра стала спиртным увлекаться, а? – разъярился я.
– Мне баба Анастасия сказала, что это полезно будет для аппетита. Вон я какая после вчерашнего слабая стала. Едва встану, голова кружится и в пот холодный бросает.
– Вот-вот, – поддакнула пожилая женщина, добавив: – Мол, и тебе самогонка для укрепления не помешает.
– А где Федя? – спросил я.
– Дрова рубит во дворе, – спокойно ответила Анастасия и, подняв бутылку с самогонкой, собиралась было подлить моей подруге.
– Хватит ей, – приказал я.
Пожилая женщина на это пожала плечами и, покряхтев, забрала посуду и вышла из спальни.
– Ну, чего ты так сердишься, дорогой? Она ж пожилая женщина и нас с тобой вчера в непогоду приютила, – ласково сказала Даша, беря меня за руку.
Я смотрел на нее, собираясь рассказать о своих подозрениях и о том, что довелось услышать, но болезненный вид невесты меня остановил.
– Да так, просто, – я пожал плечами, – ты же знаешь, как я отношусь к злоупотреблению алкоголем, – добавил и вызвал у Даши улыбку.
– Вот я зато узнала, куда мы попали. В Рябовку. Не помню, чтоб на навигаторе видела эту деревню, а ты...
– Странно, я тоже не видел. Хотя погоди-ка, кажется, она была на старой дорожной карте на стене заправки. Я заметил, когда расплачивался. Еще удивился и переспросил у кассира. Он сказал, что деревня заброшена. А тут вон как вышло. Кстати, согласно карте, за Рябовкой в 10–12 километрах как раз и находится Камышовка, где живет знахарка.
Даша на мои слова зевнула, сказав, что еще поспит. Я почесал затылок и сказал «хорошо». Затем вышел из спальни. Так много вопросов требовали ответов. Анастасия куда-то торопливо собиралась.
– За молоком пойду к соседке, – просто сказала она на мое «я тут кое-что спросить у вас хотел».
– Федя, с дровами помоги, коли хочешь. И каши гречневой в печи в горшке поешь, – выдала она мне наставление.
Затем Анастасия надела сапоги, фуфайку и, повязав голову шерстяным платком, выскочила за дверь.
– Есть я не хотел. Предпочитаю с утра кофе, – поэтому, одевшись, вышел за дверь.
Федя с натугой чистил снег.
– Давай помогу, – предложил я.
– Это с радостью, – выдал мне лопату мужчина, а сам отступил в сторону и стал наблюдать за мной.
Я быстро раскидал сугробы, расчистив дорогу до забора. Затем еще, по просьбе Феди, почистил снег за домом, возле полуразваленного сарая и деревянного треугольника, выполняющего роль туалета.
– Ух, спасибо, удружил. Курить будешь?
Я покачал головой, наблюдая за Федей, вытаскивающим из карманов фуфайки пачку дешевых сигарет.
– А я покурю, покуда Настасья не видит, – хмыкнул он и зажег спичку.
Он закурил, пуская кольца дыма.
– Скажи вот, Федя, я правильно понимаю, что эта деревня Рябовкой называется, а дальше Камышовка?
Федя угукнул и кивнул с задумчивым видом, продолжая курить. И то ли мне показалось, то ли еще что, ну, в общем, чувствовалось, что не хотел он вообще сейчас разговаривать. Я сделал вид, что намеков не понимаю, и продолжал настойчиво спрашивать. И про деревню, мол, кто здесь живет, и есть ли возможность позвонить, как уехать. Но на все вопросы я получал либо категорическое «нет», либо вообще неопределенные ответы.
Вскоре терпение мое было на исходе, я не выдержал и спросил:
– А свадьба? Неужели никто из гостей сюда на машине не приехал?
Федя после моего вопроса аж встрепенулся. Видно, что ему сильно не по себе стало.
– Так свадьба у нас местная, и жених – старожил! – замялся он, видимо, собираясь что-то добавить, но промолчал.
– Все с тобой ясно, Федя, помочь ничем мне не можешь или не хочешь. Разве что… Скажи хоть, в каком из домов свадьба, сам схожу, помощи попрошу, хорошо?
– Что ты удумал-то? Не ходи! – сполошился на мои слова Федя. – У нас пару дней пересидите. А как свадьба сыграют и метель кончится, уйти без препятствий сможете. Иначе ведь не отпустят вас, понимаешь? – перешел он на шепот и, выпучив глаза, уставился на меня.
– Нет, ну правда, что за дела? – взгляд Феди прошиб меня до холодного пота. Видел я, не врет он, но всего и не договаривает.
– А я не люблю недомолвки, и когда меня то ли облапошить хотят, то ли за дурака держат.
– Так ведь самогон с утра пил, признавайся, а? – перешел я в наступление.
Федя покачал головой.
– Не пил, вот тебе крест! – сказал он.
– Тогда чего туман напускаешь, чего не договариваешь, а? – продолжал напирать я грозным тоном.
– Не могу рассказать, Настасья пришибет, шкуру заживо снимет. Понимаешь, есть особая традиция у нас, да и не поверишь ты. Лучше на слово прими и не ходи, – тяжело задышав, повысил он голос.
Затем вымученно прошептал:
– Колдуна свадьба-то!
Глядя мне в глаза, он тут же ойкнул, ударив себя по губам.
– Глупый я, слишком очевидно.
В животе у меня заворчало, пора бы и поесть. Только я развернулся, собираясь войти в дом, как услышал крик:
– Помогите! – донеслось издалека.
Сердце ёкнуло. Я узнал голос.
– Лена! – прошептал я одними губами и бросился к калитке.
– Куда? – крикнул Федька и вцепился, как клещ, в мою куртку, пытаясь задержать.
Я матюгнулся и вырвался из захвата. Было тихо. Дорога заметена снегом. Вокруг лишь засыпанные метелью, словно и не жилые, дома. Я выбежал на улицу, прислушиваясь.
– Опа! Куда бежать-то? – растерялся я и крикнул во весь голос: – Лена! Леночка! Где ты?
С отчаянной надеждой, с мольбой к высшим силам: «Ну же, пусть она меня услышит и ответит». Тишина в ответ лишала сил, путала мысли. Я сжал кулаки, а после обернулся, услышав скрип снега и тяжелые шаги спешащего ко мне Федьки.
– Славик, я здесь, помоги!
Вдруг разбило тишину морозного снежного дня. На этот раз голос Лены был ощутимо ближе. Я почувствовал, как в мое тело вместе с адреналином вливаются новые силы, и побежал на звук. Еще три дома оказались с виду пусты, лишь завеянные метелью дворы, огромные шапки снега на крыше. Даже заборов не видно, как и следов вокруг. Я бежал дальше, пыхтел, пробираясь сквозь снег и едва не падал. И вот еще один дом остался позади. Я снова крикнул:
– Лена, Лена, отзовись!
Дыхание сбилось на хрип. Пришлось остановиться. И тут впереди заметил расчищенную тропинку, ведущую к перекрестку. Чутье велело: мне надо туда.
Вскоре увидел следы. Их было много, среди них терялись отпечатки колес и лошадиных копыт, и все они вели к добротному кирпичному дому. Как оказалось, возле дома дорогу расчистили, калитка распахнута. Вдруг хлопнули, открывшись, двери. Я увидел, как на крыльцо выскочила невысокая девушка в старинном белом платье с фатой. Ее руки сковывали полуразвязанные веревки. Она дергала руками, пока не сняла веревки, затем отбросила фату.
– Лена! – удивившись, крикнул я и побежал ей навстречу.
Тут же позади девушки появилась тучная, наряженная в яркую одежду старуха и вцепилась ей в плечи. Завязалась борьба.
– Отпусти, гадина! – пиналась, брыкалась, стремясь избавиться от старухи, Лена.
Позади меня возник шум, послышались голоса, скрип снега. Я, не оборачиваясь, изо всех сил спешил на помощь Лене, но она уже сама справилась с напавшей, отпихнув ту в снег с крыльца.
– Славик, берегись! – крикнула мне Лена, и я еле успел уклониться от занесенных в мою сторону граблей.
– Да что же это творится?
Со всех сторон меня окружали пожилого вида мужики и бабы, все вооруженные: кто лопатами, кто вилами, граблями, а кто и топорами. Словно по команде, они всей толпой дружно ринулись на меня. Я приготовился к обороне, честно сказать, растерявшись от такой прыти, и смотрел, кому и как первому давать отпор, честно не желая калечить этих деревенских безумцев. Лена вдруг начала кричать, старуха выбралась из снега и вцепилась девушке в плечи, что-то кряхтя и бубня себе под нос.
Я рывком отобрал грабли у первого нападавшего на меня старика и, дав ему щедрого пинка под зад, отправил того валяться в снег. Затем выругался на остальных, и тут от дома раздался жалобный вопль:
– Ах, беда, горюшка какое! Не принял девку Евсей, не принял ее! – запричитала вышедшая из дома Анастасия.
Толпа нападавших, разом изменившись в лицах, отступила. Старуха, державшая Лену, разжала хватку и, вытаращив в ужасе глаза, пошла к кричавшей навстречу.
– В дом! – и потащила Анастасию внутрь.
Лена, наконец-то, добралась до меня. Агрессивно настроенные люди, разом потерявшие запал, двинули кто куда, но большей частью к кирпичному дому. Лена яростно избавилась от фаты, кинув её в снег. Я снял куртку и отдал девушке. Что бы с ней ни приключилось, вопросы подождут.
– Пошли, позднее все объяснишь, – строго сказал я Лене, направляясь к дому Федьки, за Дашей. Посчитал, что в этой деревне, рассаднике ненормальных стариков, нам оставаться не следует.
– Они меня хотели замуж отдать за мертвеца, понимаешь, совсем охренели полоумные, – начала всхлипывать Лена, увидев лежащую на кровати мать.
Девушка совсем не замечала неладного. Даша лежала, уставившись в потолок, словно пребывая в прострации и не обращая внимания ни на меня, ни на дочь.
– Даша, что с тобой? – спросил я, наклоняясь над подругой.
Она пробормотала что-то невнятное. Я потряс её за плечо, посмотрел в глаза. Странный был у Даши взгляд: пустой, сонный, словно таблеток напилась. Не по себе мне от него стало.
– Мамочка, – сполошилась Лена, – вставай, уходить надо.
Федя спокойно топил печь, будто бы все в порядке. И то, что я привел сюда пропавшую Лену, не вызывало у него ни капельки удивления. У меня резко сжались кулаки от нахлынувшей злости.
– Что с моей женой? Отвечай, сука лживая!
Я взял его за плечи, притянул к себе и чуток встряхнул.
– Что вы с Настасьей с ней сделали? Опоили? Зачем? – грозно произнес я, зная, какое впечатление произвожу на людей в гневе.
Федя сжался в комок, сморщился, пытаясь отвернуться. Я продолжал его трясти, пока он не заныл:
– Ну хватит тебе, сжалься. Не виноват я, скажу, что знаю.
– Ладно.
Я шумно выдохнул и отпустил его. Федя поежился и уселся на табуретку. Ноги и руки его дрожали.
Лена подошла ко мне и растерянно спросила:
– Слава, а где твоя машина?
– Давай заберем маму и уедем, ну пожалуйста, – попросила она, беря меня за руку.
– Нет у нас машины, Лена. Заблудились мы в метели. Пошли тебя искать и попали сюда, – развел я руками.
Лена охнула, прикрыла рот ладонью и уставилась на меня. На её глазах выступили слезы.
– Не плачь, девочка, разберемся. Слышишь меня? Главное, что ты нашлась и жива, понимаешь?
Лена кивнула. Я обнял её крепко, прижав к себе.
– Есть хочу, – шмыгнув носом, сказала она.
В чугунке оставалась гречневая каша. Пока Лена ела, я сидел напротив закурившего Феди и слушал.
– Издавна в Рябовке колдуны жили. Сильные не очень, разные они были. Благо, в целом колдуны мирно с обычными людьми уживались. Жены часто наших деревенских женщин брали. Даже в глубокой старости колдуны свадьбы справляли. Так повелось, что все у нас с малых лет знают. Нельзя здешним колдунам в бабьих годах без потомства помирать. Это потому, помню, в детстве рассказывали мне местные старожилы, что проклял их кто-то из сильных ведьм. Не поделили они что-то. Поди этих колдунов разбери, что. И часто враждовали, вот. А коль уж так выходит, если колдун у нас поволит трагического случая или еще как помрет, так невесту мертвецу ищем. Тогда на это дело любая баба сойдет. Главное, чтоб не старуха и на сейчас замужем не была бы.
Федька вздохнул и, глубоко затянувшись, продолжил:
– Ты это, обиду на меня не держи. Правду-матку, вот тебе крест, говорю. Помер у нас внезапно на днях сильный колдун. И все им звали. В самом расцвете мужицких сил, едва за сорок лет перевалило. Жениться не успел, но мы не горевали. Знали, что делать. Была у нас на примете из местных одинокая старая дева. Обычай она знала, свадьбе не противилась.
Федька хмыкнул.
– Ты не поверишь, тоже окочурилась. Сердце не выдержало. Едва в церковь венчаться поехали, все, сомлела.
– Ум за разум от ваших традиций заходит, – не мог не отметить я, рассердившись, что Федька мне голову морочит.
– Да погоди, не кипятись. Нельзя нам по-другому. Вот ты считаешь все несерьезным. Злишься, вижу по глазам. А сам-то подумай, вспомни, как нам с невестой попал. Как ваша девушка потерялась, – закашлялся Федька.
– На что это ты сейчас намекаешь, а? В метели мы заблудились, как за Леной пошли, – сказал я, не раздумывая, не желая вспоминать всех странностей на пути. И необъяснимую метель, оставшуюся позади за деревней. Объяснял себе, что, может, мы вообще в аномальную зону попали. Логично же. Знаю, ведь стоит только намекнуть суеверному человеку о чем-то подобном или согласиться с его доводами, как все, пиши пропало. Сразу найдет подтверждение своим предрассудкам. И сильнее прежнего будет жуть нагнетать и дурить голову.
– Меня что-то позвало, – дрогнувшим голосом вдруг сказала Лена, расправившись с кашей.
Беседа прервалась. Мы с Федькою уставились на Лену. Она замялась, смутившись из-за нашего внимания, и, сглотнув, рассказала, что еще на заправке почувствовала непреодолимое желание сбежать. А как метель началась, услышала шепот. В общем, манил он нестерпимо. В голове сразу исчезли беспокойные мысли. Казалось, пойдешь на зов, и все хорошо будет, проблемы сами собой решатся. Нужно только пойти. И стоило ей согласиться, как сознание словно отключилось. Стало спокойно и хорошо. И больше Лена свое тело не контролировала. И с родителями, будто кто-то другой за неё говорил. Ноги шли сами.
– А дальше только метель, холод и ветра, – вздрогнула, рассказывая Лена, и, вздохнув, тихо добавила: – Я очнулась на подходе к деревне. За спиной бушевала метель. Оттого возникало жуткое чувство нереальности происходящего. Даже показалось, что сплю и вижу сон. Я почти убедила себя в этом, особенно увидев пожилых женщин, идущих в мою сторону. Они вели под руки древнюю старуху. Та едва переставляла ноги. Старуха была слепа. Женщины ласково говорили со мной, словно с вернувшейся домой родной дочкой. Они улыбались, а их голоса, точнее старухин тихий монотонный голос, словно гипнотизировали меня, подчиняя своей воле. Поэтому я спокойно дала увести себя в деревню. Помню, что женщины сказали, мол, ожидали моего прихода. Затем они привели меня в дом, где накормили и обогрели, а после дали выпить странно пахнущий пряный чай, отмахиваясь от всех моих вопросов. И вот вскоре я заснула, а когда проснулась, оказалась связанной, переодетой в свадебное платье и сидящей возле гроба с мертвецом.
Торопливо рассказав, что с ней случилось, Лена замолчала и выжидающе посмотрела на меня. Я ничего не ответил и задумался, переваривая информацию. Федька что-то пробурчал, затушив в консервной банке сигарету. И тут со скрипом открылась входная дверь, и в дом ввалились Настасья с древнего вида старухой, с изрезанного морщинами лица которой ненавидяще смотрели на нас покрытые бельмами слепые глаза. Едва они пришли, как моя невеста Даша застонала и странным голосом медленно, словно в забытии, произнесла:
– Зовет меня, ему нужна.
Кровать скрипнула.
– То-то да! – велела слепая старуха Настасье, указав жестом в сторону голоса, и первой засеменела на звук.
– Что происходит? – испуганно спросила меня Лена.
– Сейчас узнаем, – ответил я и преградил путь старухе с Настасьей и громко задал им вопрос Лены.
– Посторонись, невежа! – прошипела, словно змея, старуха.
Её голос кипел от злобы, так что я невольно отступил. Щеки тут же загорелись. Стало жарко. «Казалось, старуха смотрит прямо на меня», – буравит своими бельмами. «Но ведь это невозможно!» – мне стало не по себе.
– Не мешай нам, иначе мы потеряем время, – сказала Настасья.
Неожиданно к ним вышла Даша. Взгляд моей невесты был отсутствующим. Походка вялая, словно она пребывала во сне. Старуха направилась прямо к Даше, ощупала её лицо, волосы, руки, затем сказала:
– Она ему нужна. Девка зрелая, здоровая, незамужняя, – торжественно изрекла она. – Собой заберем, для него, – добавила она, обращаясь к Настасье.
Та кивнула.
– Хрен вы лысого заберете Дашу, – разозлился я. – Лена, помоги маме одеться, мы сейчас уходим.
Старуха расхохоталась. Звук походил на вороний клекот. Что странно, но она отошла в сторону и не мешала.
– Одумайся, не мешай, пока хуже не стало, – сказала Настасья, посмотрев на меня. – Ты не понимаешь, – её голос дрогнул, – он выбрал её и не отдаст. Пока свадьбу не сыграем, уйти с деревни никто не сможет. И лучше не буди лихо, иначе плохо будет. Нам всем, – с чувством пояснила Настасья.
– Хватит уже байки травить, надоело. Я сказал, уходим, и точка, – произнес я.
Настасья тяжело уселась на стул, а старуха снова подошла к Даше и стала ей что-то нашептывать. Пришлось её отпихнуть, чтобы увести Дашу.
– Пожалеешь, еще как пожалеешь, да поздно будет, – угрожающе прошептала она.