Знаете, как это бывает в семьях, где один зарабатывает больше? Тот, чья зарплата крупнее, начинает думать, что деньги дают ему не просто покупательную способность, а право на голос, на последнее слово, на снисхождение.
А второй, тот, чьих денег меньше, постепенно привыкает считать себя обузой, хотя именно на его «копейках» держится весь быт.
К осени с нашей общей карты стали пропадать деньги. Мы всегда скидывались вместе – мой заработок с хореографии и его заводской. Моих было меньше. Не бог весть что, но хватало.
Эдуард раньше в финансы не лез. Вносил свою часть, я – свою, покупали что нужно и когда нужно.
Я покупала все, без чего дом не был бы домом: посуду, белье, ткани. Эдуарду было все равно, есть, и ладно.
Потом начались разговоры:
– Давай я сам буду карту держать.
Или:
– Зачем тебе выписка, я слежу.
Или:
– Все подорожало, надо экономить.
Я не спорила. Но как-то заметила, что деньги стали исчезать. Я попросила показать выписку, Эдуард скривился.
– Что за допрос?
– Не допрос, просто имею право знать.
– На машину трачу, – буркнул муж, – масло, свечи, фильтры.
Масло и фильтры он менял недавно, причем за мой счет, потому что у самого на тот момент было по нулям.
– Эдик, – вздохнула я. – Я просто хочу знать, куда уходят деньги. Мы вместе живем, вместе платим.
Он обернулся, и на его лице появилось снисходительное выражение.
– Инна, ну какие «вместе платим»? Мои деньги – это деньги. А твои копейки за пляски, ну, это же... хобби.
Копейки за пляски. Вот так. Двадцать лет работы – «хобби».
***
В тот вечер я стирала его рубашку. В нагрудном кармане нащупала сложенную бумажку. Вытащила, развернула: квитанция из ювелирного. Серьги, серебро, аметисты. Сумма – примерно мои три недели частных уроков.
Серьги с аметистами. Кому-то. Мне он не дарил ничего уже... сколько? Два года? Три? На мой последний день рождения принес конфеты из универсама.
А он, значит, умеет. Просто не для меня.
Квитанцию я положила в пакет к тем тапкам. А наутро пошла в банк и открыла отдельный счет. Перевела туда свою зарплату, всю. Вечером Эдуард поинтересовался, почему на общую карту ничего не пришло. Я ответила:
– Мои копейки теперь на моем счете.
Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не злость, не раздражение, а растерянность. Растерянность человека, который привык, что ему не возражают, и вдруг обнаружил, что мир устроен иначе, чем он думал.
На другой день Роза усадила меня рядом на подоконник и рассказала про Людку из соседнего дома. Я не просила, но Роза – человек, который рассказывает то, что считает нужным, и спрашивать разрешения не привык. Людкин муж гулял, Людка терпела, закрывала глаза, боялась скандала. А потом он отнял у Людки квартиру, и она осталась без крыши над головой, без денег и без мужа.
Я поднялась к себе, села за кухонный стол и стала писать на листке бумаги. Мне нужно было понять, что в этой квартире мое. Вышло немного: холодильник, стиралка были старые, доставшиеся мне от предыдущего брака.
Микроволновку мне подарили коллеги. Посуду, кастрюли, постельное я покупала сама.
Вечером пришло сообщение: с общей карты снова списали деньги, довольно немаленькую сумму. Я посмотрела на экран, положила телефон обратно и пошла смотреть сериал.
***
Вскоре мы отмечали день рождения свекрови. У нее шел ремонт, поэтому застолье устроили у нас. Много гостей решили не звать, пригласили только самых близких. Эдуард был в ударе. Шутил, подливал, рассказывал истории с завода.
В хорошем настроении он бывает обаятельный, шумный, щедрый на смех. Таким я его когда-то и полюбила, если честно.
А потом начал.
Сначала вроде мягко, вроде в шутку. Валерия Петровна похвалила торт:
– Инночка, у тебя золотые руки.
И Эдуард тут же отозвался:
– Руки-то золотые, а ноги – вон, сороковой размер. Ей бы не торты печь, а марафоны бегать.
И засмеялся. Один. Валерия Петровна улыбнулась той улыбкой, которой матери улыбаются, когда сын говорит гадость, а сделать вид, что все в порядке, вроде бы еще можно. Потом кто-то из гостей уточнил про мою работу – как дети, как конкурсы.
Я стала рассказывать, что мы готовим номер на областной фестиваль, репетируем каждый день, девочки выкладываются.
Эдуард не дослушал даже:
– Инна, ну хватит, а? Какой фестиваль? Пляски твои – это не работа, а кружок. Нашла бы уже нормальное что-нибудь, пока не поздно.
Валерия Петровна отвернулась к плите раскладывать пирожки, которые давно были разложены.
Эдуарда несло. Есть такие люди, почувствовали, что никто не остановит, и не могут затормозить. Когда я встала нарезать хлеб, он добавил:
– Инн, ну ты поправилась, честное слово. А то танцы танцами, а вес-то! Вес!
Знаете, что самое унизительное? Не слова. Подобные слова я слышала тысячу раз. Самое унизительное – молчание остальных. Кто-то из гостей кашлянул, Валерия Петровна подлила себе чаю. И никто ничего не сказал.
Я почувствовала, как лицо немеет. Это не первый раз, он всегда так, при людях, при своих, кто-нибудь похвалит, и тут же поправочка Эдуарда, смешок Эдуарда, его же «ну я же любя». И каждый праздник я выходила из-за стола, чтобы умыться, стояла в ванной и ждала, пока лицо станет нормальным.
Я вышла из кухни и отправилась в ванную комнату. И вдруг я услышала, как в куртке мужа, которая висела на вешалке в прихожей, пискнул телефон. Другой телефон, тот, которым он всегда пользовался, был при нем.
Я полезла в его куртку и выудила дешевенький смартфон.
Пароля не было. Зачем пароль на телефон, о котором никто не знает? Сообщение было такое: «Зай, ну ты там скоро?»
Я не стала читать всю переписку, этого было достаточно.
Заглянула в галерею и увидела фотографии. Штук пятнадцать. Женщина, молодая, рыжие кудрявые волосы до плеч, на шее красивый кулон, в ушах явно недешевые сережки. Улыбается. На каких-то фотографиях они с Эдуардом вдвоем где-то на природе. Дата одного из снимков совпадала с одной из его рабочих «задержек»…
Получается, это она к нам приходила. Это ее тапочки я находила. Она их наверняка не забыла, а оставила, как метку…
Я листала дальше. На некоторых фотографиях она была изображена рядом с Валерией Петровной. Значит, свекровь знала. И про тот ее визит наверняка тоже знала, и про все остальное…
А мне по телефону соврала тогда.
Я положила телефон в карман и вернулась к столу. Эдуард рассказывал что-то про напарника, Валерия Петровна накладывала себе салат. Я положила телефон на стол экраном вверх.
Эдуард увидел сообщение. Замолчал. Уголки его губ медленно опустились.
– Задержки, экономия, – усмехнулась я. – Все это ради нее, да? И списания с нашей общей карты тоже ради нее? И чек из ювелирного…
Я сходила за пакетом с тапочками.
– Вот этот вот чек… И эти тапочки – это все она, да?
Эдуард молчал.
– «Мама приходила», – передразнила я его.
Я посмотрела на него, потом на свекровь. Валерия Петровна перевела взгляд с телефона на меня. На ее маленьком сухом лице ничего не дрогнуло.
– Вы знали, Валерия Петровна, – начала я, – и тогда вы его просто прикрыли. Правда?
Свекровь молчала, Эдуард рывком поднялся из-за стола:
– Инна, подожди...
– Не надо, зая, – перебила я. – Давай только без «ты неправильно поняла» и вот этого всего.
Они оба смотрели на меня, и вдруг я почувствовала такую злость, что едва могла себя контролировать. Я взялась за скатерть, которую утром гладила, расправляла, разглаживала морщинки, и рванула на себя. Одним движением. Тарелки поехали первыми, потом салатники, вазочка с конфетами, мой «Наполеон» со свечками.
Все это уехало на пол с тяжелым, каким-то мокрым звуком, и пирожки Валерии Петровны покатились по линолеуму. В луже сока лежали осколки блюда из маминого свадебного сервиза.
Потом мне будет его жалко, потом, но не сейчас.
Никто не пошевелился. Эдуард держался за спинку стула обеими руками. Валерия Петровна смотрела на пол, я прошла в прихожую, оделась, вышла и поехала к матери.
***
Через три дня я нашла квартиру на съем и вернулась к Эдуарду с грузчиками. Забрала холодильник, стиралку, микроволновку, свои книги, свою посуду – все-все.
Эдуард был дома. Стоял посреди квартиры, большой, растерянный, с зализанными назад волосами. Молчал. Когда вынесли холодильник, уточнил:
– Инна, ты что делаешь?
– Забираю свое.
Больше он ничего не спрашивал.
Когда вынесли все мои вещи, я достала из пакета те тапочки. Бежевые тридцать восьмого размера. Поставила у порога. Ровно, носками к двери. И уехала к себе.
На следующий день я подала на развод.
***
С этих пор прошло три месяца. Мы развелись, и я по-прежнему живу одна. От мамы, которая по-приятельски общается со свекровью, я знаю, что рыженькая барышня с фото к Эдуарду так и не переехала. Не захотела или не звал – кто ее знает.
По маминым словам, Валерия Петровна стала ездить к сыну реже и даже однажды сказала: «Сам виноват». Мне она так и не позвонила. Может, стыдно. А может, нет. Свекрови устроены иначе, сын остается сыном, даже когда он неправ.
Юля узнала обо всем от меня. Позвонила мне, мы долго разговаривали, а потом она приехала.
Мы пили чай, снова разговаривали, в какой-то момент она положила голову мне на плечо и сообщила, что поддерживает меня. Мы сидели на моей новой кухоньке, и я думала: вот, пожалуй, и все, что мне надо.
Я работаю. Веду группы – понедельник, среда, пятница. Малыши, средние, старшие. Готовимся к фестивалю, Настя из старшей группы тянет стопу так, что я завидую.
Мы с Эдуардом не разговариваем, Валерия Петровна тоже молчит. Ну и ладно.
А вы бы стали на моем месте портить праздник свекрови? Или это был перебор?