Я увидела их сразу. Бежевые тапочки. Мягкие, с маленьким вышитым цветком на носке. Не мои, я свою обувь знаю, а этих никогда не видела. Они стояли у самого порога аккуратненько, носками к двери, как ставят обувь люди, которые чувствуют себя дома и никуда не торопятся.
В спальне храпел Эдуард, воскресенье, его выходной. Я уезжала к маме в пятницу, она болела и лежала пластом, надо было наварить куриного супа, протереть окна, постирать белье.
Мама болеет неохотно и за помощью не обращается, пока не станет совсем худо.
К воскресенью она поднялась, оделась и выгнала меня, хватит, мол, езжай к мужу, я уже в порядке. И я поехала. На день раньше, чем планировала.
Тапочки были не новые. Подошва чуть стерта, носок загнулся, вещь обжитая, не вчерашняя. Я положила их в пакет, убрала с глаз долой и пошла ставить чайник. Первая мысль: тут побывала Валерия Петровна. Свекровь живет через три остановки на автобусе, иногда заезжает без звонка.
Может, ее тапочки? У нее, по ее словам, недавно болячку на ногах обнаружили, вот она и перестраховалась, наверное, взяла свои тапочки. Может, и так…
Вот только размер был тридцать восьмой. А Валерия Петровна носит сорок первый. Ноги у нее крупные, она сама смеется каждый раз, когда мы вместе заходим в обувной:
– Мне бы мужские, Инночка, мне бы мужские.
Тридцать восьмой – это не она.
***
Эдуард проснулся ближе к полудню. Вышел помятый, в старых домашних штанах, которые давно пора выбросить, но он их почему-то любит. Налил себе остывший чай, глотнул стоя.
Я стояла у окна и ждала.
– Тапки в прихожей чьи были? – поинтересовалась я.
Он даже не обернулся.
– Мамины. Мама приходила.
Я кивнула. Помыла за ним кружку, протерла стол. Руки делают привычное, а голова свое думает. Потом ушла в спальню, достала телефон и набрала Валерию Петровну.
– Заходила, – подтвердила свекровь. – В пятницу, после обеда. А что?
Голос спокойный, никакой запинки. Я хотела было спросить про тапочки, но вместо этого выговорила «ничего» и попрощалась.
– Надо бы успокоиться, – подумала я. – Свекровь подтвердила. Эдуард объяснил. Все совпадает.
Остаток дня прошел обычно. Разобрала сумку, погладила рабочее, завтра понедельник, первая группа в девять, малыши, четыре-пять лет, им нужна веселая энергичная тетя, а не полусонная женщина с кругами под глазами. Потом сделала ужин – курицу с картошкой в духовке. Муж ел молча, не хвалил, но и не ворчал, по его меркам это комплимент.
Вечером стирала. Загрузила машину и тут увидела: на белом полотенце лежал волос. Длинный, рыжий, с медным отливом, закрученный на конце мелким завитком. У Валерии Петровны стрижка гарсон и цвет – чистая седина.
Я сняла волос с полотенца, положила на салфетку, свернула и убрала в карман фартука.
Наутро я решила поговорить с мужем.
– Эдик, – начала я, показывая ему волос, – на полотенце чужой волос нашла. Вот глянь, рыжий. У твоей мамы седые волосы.
Он поднял глаза, отпил из чашки. Провел рукой по лицу – жест, который я за годы выучила, он так делает, когда думает, что лучше ответить.
– Ну ты чего, Инн. Какой волос. Может, соседкин, может, на куртке принес. Ты из любой ерунды проблему делаешь.
А потом выдал без паузы:
– Тебе бы отдохнуть. Ты с этими плясками своими заработалась. Уже паранойя какая-то, честное слово.
Пляски. Его любимое слово для моей работы. Не «занятия», не «танцы», не «репетиции» – пляски. Я двадцать лет учу детей, классика, народный, постановки на конкурсы. Вела группы, когда наша дочка Юлька, которая сейчас работает в другом городе, еще ходила в детский сад. Через мои руки прошли сотни детей, некоторые из них сейчас сами преподают.
Но для Эдуарда это всегда были «пляски», что-то несерьезное, вроде хобби. Так ему удобнее: если моя работа ничего не стоит, значит, и мои деньги ничего не стоят, а мои вопросы можно не слышать.
Странная штука – привычка к унижению. Она как мозоль, сначала больно, потом огрубевает, и ты уже не чувствуешь.
Только иногда в самый неподходящий момент место натирает заново, и ты понимаешь: оно живое, оно болит, оно всегда болело, просто ты научилась ходить и не хромать.
Я промолчала. Допила кофе. За окном по карнизу бродили голуби, а я смотрела на них и ждала, пока перестанут гореть щеки.
Вечером вынесла мусор. На площадке между четвертым и пятым этажом дымила Роза, соседка сверху. Бывший риелтор, давно на пенсии, но хватка осталась. Роза видит все, запоминает все, выводы делает мгновенно.
– Инн, – позвала она, усаживаясь на подоконник. – А что, у вас гости были? Я в пятницу в окно глянула – такси подъехало, девчонка какая-то вышла, рыженькая. К вам поднялась. Родственница?
Я машинально кивнула, а сама подумала. Рыженькая. Волос на полотенце. Может, совпадение. Наверное, совпадение.
Наверное…
Поднялась домой. Эдуард сидел на кухне с телефоном, что-то быстро набирал. Увидел меня и убрал в карман.
– На работу завтра пораньше поеду, – буркнул он. – Коллега заболел.
Со следующего дня он стал «задерживаться». Сначала по вторникам. Потом по четвергам. Потом я перестала вести учет. По всем признакам получалось, что у него кто-то появился на стороне. Но как узнать наверняка? Как привлечь его к ответу?
Этого я пока не понимала… продолжение (бесплатное) опубликую сегодня в 18.30