Соня тоже видела. Я перехватила ее взгляд, она смотрела на руку Егора, а губы у нее чуть дрогнули. Потом Соня взяла свой стакан с водой и отвернулась.
Через неделю выяснилось, что Степан не сделал ровным счетом ничего. Он сидел в кресле, листал газету, переключал каналы и ждал, пока все сделается само.
Когда я осторожно поинтересовалась, как идет подготовка, он поморщился:
– Ну ты же знаешь, я не по этой части. Давай, бери на себя.
И добавил, не отрываясь от телевизора:
– Только согласуй со мной.
Я позвонила в ресторан, договорилась о зале, внесла аванс из своей пенсии. Нашла бывшую коллегу, которая делает торты на заказ: у нее тяжело с деньгами, заказ ей пригодится. Заказала медовый с кремовыми розочками.
Степан не согласовывал ничего. Через месяц подготовки он уточнил:
– А Володю позвала?
Володя стоял в списке первым.
Вечером позвонила Соня.
– Мам, – начала она после долгой паузы, и я слышала, как она дышит в трубку, собираясь с духом, – а ты вообще счастлива была? Хоть когда-нибудь?
Я задумалась. Кухня была темная, только свет от фонаря за окном, и в этом полумраке руки казались чужими, темные, грубые, в трещинах.
– Конечно, – проговорила я. – Конечно, Сонь. Когда вы маленькие были, я была счастлива.
Соня помолчала. Потом осторожно поинтересовалась:
– А потом?
Я не стала ей ничего отвечать.
– Я хочу произнести тост на свадьбе, – попросила Соня. – Можно?
– Скажи. Только отец…
– Я знаю, – перебила Соня. – Я знаю, что он скажет.
Мы помолчали. За окном шел мокрый снег, фонарь на углу моргал рваным желтым светом. Я положила трубку и еще долго сидела в темноте, не включая свет.
***
Для украшения зала в ресторане я нашла фотографии. Маленький Егор на даче, чумазый, Соня в школьной форме, с бантами. Я – молодая, с косой до пояса, в фартуке, на фоне столовской печи. Коса давно стала стрижкой, парикмахерша называла ее «рапсодия», говорила, что мне идет.
На одной фотографии я держу противень с подовыми хлебами, лицо уставшее, но руки крепкие, уверенные.
Кроме двух-трех фотографий, Степана на совместных почти не было. Дежурства, вызовы, участок, «мужское дело». Он как будто жил отдельно от нас, а мы – от него.
Гости собрались к часу. Тамара Ивановна в сиреневой кофте, Валентина, сослуживцы Степана, такие же крепкие, такие же громкие. Мои подруги из столовой, Клара и Люба, сели в уголке.
Степан встал первым. Конечно. Стукнул ладонью по столу, гости притихли. Тост его был длинный. Степан рассказывал про свою жизнь, загибая пальцы на каждом пункте, как рапорт зачитывал. Про то, как пришел на участок молодым, как наводил порядок, как «кормил семью».
Про квартиру, которую «выбил», про дачу, которую «поднял», про детей, которых «воспитал».
– Ну и жена, конечно, – добавил он, кивнув в мою сторону, – рядом. Как положено.
Гости выпили. Я пригубила сок.
Потом говорили сослуживцы, потом Тамара Ивановна – что-то про крепкую семью, про терпение, про настоящих мужчин. Я сидела, моргала, слушала.
А потом встала Соня.
Она поднялась, плотная, невысокая, в простой блузке, с пепельным хвостом, и заговорила. Впервые за все семейные застолья она не спрашивала разрешения. Я видела, как она комкает салфетку в кулаке, но лицо было спокойное.
– Я хочу рассказать про маму, – начала Соня, и голос у нее не дрожал, она смотрела не на гостей, а на скатерть. – Про то, чьими руками на самом деле держался наш дом.
Она говорила про ранние подъемы – «мама уходила засветло, а мы с Егором завтракали тем, что она оставляла на плите». Про ремонт – «мама белила потолки сама, потому что папа говорил, что он не маляр». Про то, как я платила за секции и одежду – «из своей зарплаты, до копейки, каждый месяц».
Степан слушал. Лицо его тяжелело с каждым Сониным словом, скулы напряглись, руки легли на стол ладонями вниз.
Когда Соня произнесла «мама тянула все одна», он стукнул ладонью.
– Хватит. Сядь. Не позорься.
Соня замолчала, секунда, другая. Глаза у нее были сухие, рот сжался. Она медленно опустилась на стул.
Стало тихо. Слышно было, как на улице проехала машина, потом другая.
И тогда я увидела. Егор сидел справа от Риты. Рита подалась вперед, может, хотела что-то сказать, может, просто дернулась, и Егор привычно накрыл ладонью ее руку. Тем же жестом. Отцовским. «Молчи».
Рита так и застыла на месте. Пальцы под его ладонью, тонкие, молодые, не двинулись. Как мои тридцать лет назад.
Я посмотрела на руку сына на руке невестки. Потом посмотрела на свои руки, потрескавшиеся, обветренные. Руки, которые месили тесто с рассвета до заката. Руки, которые белили потолки. Руки, которые держали этот дом.
Я встала.
Не знаю, как это объяснить. Я не готовила речь, не собиралась. Но тело решило раньше разума, как бывает, когда пора вынуть хлеб из печи: не думаешь, а делаешь.
– Я тоже скажу тост, – произнесла я.
Степан дернулся:
– Оля, сядь. Не лезь...
– Нет, – заупрямилась я. – Не сяду.
Я не говорила громко. Говорила, как на работе, когда сдаешь смену, спокойно, по пунктам:
– Квартиру, которую Степан «выбил», обставляла я, – начала я. – Мебель я перевезла свою, помнишь, Степа? Ты даже грузчиков не потрудился нанять, говорил, что это «не твое», я сама разберусь. Уют в доме тоже создавала я, тебе же было все равно, какого цвета полотенце висит в ванной комнате, потому что быт…
Я прямо посмотрела на мужа.
– Это было тоже «не твое».
Степан нахмурился и открыл рот, чтобы осадить меня, но я уже не могла остановиться.
– Теперь про дачу, которую он «поднял», – продолжила я. – Я копала, сажала, собирала и консервировала. Степан приезжал на готовое, жарил шашлыки и звал друзей. Грядки, рассада, варенье – все это я. Крыша потекла, я нашла мастера, проконтролировала процесс и заплатила ему.
Тамара Ивановна ахнула. Клара сидела прямо и смотрела на меня так, словно у меня выросла вторая голова.
– Детей он «воспитал»… – несло тем временем меня. – Егор, ты помнишь, кто проверял уроки? Кто ходил на собрания? Кто путевки в лагерь вам доставал каждое лето?
Егор смотрел в тарелку. Рита, освободив руку, положила ее на колени.
– Соня, – я посмотрела на дочь, – а помнишь, кто возил тебя к логопеду через весь город?
– С двумя пересадками, – тихо отозвалась Соня.
– А когда у тебя, Степа, прихватило спину, кто два месяца выполнял все обязанности по дому? – я смотрела на мужа и чувствовала себя все увереннее. – Когда ты ушел со службы, кто нашел подработку и молчал, чтобы тебе не было стыдно? Когда у тебя отобрали права, кто стал ездить за продуктами на автобусе в любую погоду?
Степан сидел багровый. Кулаки на столе, пальцы стиснуты до белизны. Он смотрел на меня так, будто я сломала что-то, чего починить нельзя.
– Я не жалуюсь, – продолжила я, и мне вдруг стало легко. – Я просто говорю вслух то, о чем молчала тридцать лет. Каждый раз, когда я хотела слово молвить, он говорил: «Не лезь, женщина». Каждый праздник, каждое застолье...
Я выдохнула и подняла бокал с соком.
– Так вот. За то, что я лезла. Тридцать лет лезла в ремонты, в огород, в больницы, в школы, в очереди. И поэтому дом стоит. А теперь – хватит.
Я пригубила сок и поставила бокал. Посмотрела на свое обручальное кольцо, оно сидело крепко. Я потянула его, но кольцо не шло. Я потянула сильнее, морщась, проворачивая, и оно соскользнуло. На пальце осталась белая вмятина.
Я положила кольцо рядом с бокалом. Маленькое, потемневшее от времени. И я села.
Степан молчал. Гости молчали. Соня закрыла лицо ладонями. Егор сидел прямо, как в школе почти. Рита впервые за вечер смотрела не в тарелку, а прямо перед собой.
Потом Тамара Ивановна кашлянула и проговорила:
– Ну, давайте за юбиляров, – кто-то налил, выпили, и вечер продолжился.
Но все стало по-другому.
Степан не произнес больше ни слова. Кольцо я положила в карман и подумала, что надо бы отнести его в ломбард. Потом подумала – нет, пусть лежит. Пусть просто лежит.
На обратном пути муж долго молчал, а потом сухо, зло пробормотал:
– Ты меня опозорила.
– Я?
– Ну не я же! – рыкнул он. – Перед детьми, перед гостями… И что на тебя нашло только? Вот чего тебе не хватало?
– Уважения, – отозвалась я.
Степан посмотрел на меня и хмыкнул:
– Уважения ей надо… Ишь ты…
Но на этом было все.
***
Действительно все. Я собрала вещи и переехала к дочери, а потом подала на развод. Сейчас я живу у Сони. Комната у меня маленькая, светлая, с видом на школу, где работает дочь. Пеку я теперь Соне и ее подругам.
С мужем мы не разговариваем. Егор после золотой свадьбы какое-то время сдерживался, убирал руку, когда Рита говорила, ждал, пока она договорит.
Потом привычка вернулась. Рита молчит. Кольцо у нее на пальце блестит.
Я записалась, кстати говоря, в тот хор. Прихожу на занятия по вторникам и четвергам, стою во втором ряду, пою. Руководительница говорит, что у меня хороший голос. А я всегда это знала. «Сопрано» мое, конечно, уже не то, что в юности, но людям вроде как нравится.