Галина резала огурец, когда Вадим сказал это. Нож остановился на полпути, и тонкий кружок повис на лезвии, не упав.
- Мать переезжает к нам. В пятницу.
Он произнёс это так, как говорят про погоду. Спокойно, между глотком чая и проверкой телефона. Будто речь шла о доставке мебели или визите сантехника.
Галина положила нож на доску. Медленно, аккуратно, параллельно краю. Она всегда так делала, когда внутри начинало трясти: выравнивала предметы.
- В каком смысле переезжает?
- В прямом. У неё давление скачет, одной тяжело. Я уже сказал ей, что комната Дашки свободна.
Комната Дашки. Их дочери, которая уехала учиться в Питер четыре месяца назад. Галина ещё не убрала с полки её плюшевого кота, потому что без кота комната казалась слишком пустой.
- Ты сказал ей, не спросив меня.
Вадим поднял глаза от телефона. На лице было выражение, которое она знала: лёгкое удивление, будто собака вдруг заговорила.
- Галь, ну это ж мать. Что тут спрашивать.
Она взяла кружку, налила воды из фильтра, поднесла к губам. Вода была тёплая и невкусная. Поставила обратно.
- Тут есть что спрашивать, Вадим.
- Мы двенадцать лет женаты. Не делай из этого проблему.
Проблему. Он сказал «проблему» тем же тоном, каким говорил «не усложняй», «ты опять начинаешь» и «давай не сейчас». Все эти фразы жили у него в одном ящике, как столовые приборы, и он доставал нужную, не глядя.
Зоя Павловна, мать Вадима, была женщиной крепкой. Сто шестьдесят два сантиметра, широкие плечи, короткая стрижка, которую она красила в медный цвет каждые три недели. Ей было шестьдесят четыре, и давление у неё действительно скакало. Но скакало оно последние лет пятнадцать, и это не мешало ей каждое утро ходить на рынок за творогом, а по субботам ездить на дачу копать грядки.
Галина знала свекровь хорошо. Не враг, не чудовище. Но человек, который входил в комнату и заполнял её целиком: голосом, мнением, привычками. Зоя Павловна варила борщ только из свежей свёклы, стирала полотенца отдельно от всего, считала, что посудомоечная машина портит тарелки, и не признавала замороженных полуфабрикатов.
А ещё она считала, что Галина неправильно воспитала Дашку. Слишком мягко. Слишком много свободы. И при каждой встрече, примерно раз в две недели, находила способ это сказать.
- Ты ей разрешаешь сидеть в телефоне до ночи. У ребёнка режим должен быть.
Дашке в тот момент было семнадцать. Но для Зои Павловны возраст внучки не имел значения. Режим, порядок, дисциплина. Три кита, на которых стоял её мир.
Галина обычно кивала. Иногда отвечала: «Учту». Иногда молчала. Вадим в такие моменты выходил курить на балкон, потому что, как он говорил, «вы сами разберётесь».
Они не разбирались. Они просто терпели друг друга порциями по четыре часа, и этого хватало обеим.
А теперь порция должна была стать бесконечной.
Вечером Галина сидела в ванной на закрытом унитазе и смотрела на кафель. Белый, с мелкими серыми прожилками. Они выбирали его вместе с Вадимом пять лет назад, когда делали ремонт. Она хотела голубой. Он сказал: белый практичнее. Она согласилась. Как соглашалась с большинством его решений, потому что спорить с Вадимом было как толкать стену: усилие есть, результата нет.
Телефон лежал на коленях. Она открыла переписку с мамой. Последнее сообщение от вторника: «Галочка, у нас яблоки поспели, приезжай». Мама жила в Калуге, в двухкомнатной квартире на третьем этаже, с котом по имени Бисквит и фиалками на каждом подоконнике.
Галина набрала: «Мам, можно я приеду?» Стёрла. Набрала снова: «Мам, мне нужно к тебе». Стёрла опять.
Пальцы были холодными. Она сжала их в кулаки и разжала. Три раза, как делала в детстве перед контрольной.
Набрала: «Мам, я приеду в субботу. Одна». Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Жду. Пирог испеку».
Ни одного вопроса. Мама всегда знала, когда спрашивать не нужно.
Пятница наступила, как наступают все неизбежные вещи: без предупреждения и раньше, чем готов.
Зоя Павловна приехала в час дня. С двумя чемоданами, пакетом с домашними закатками и котом в переноске. Кота звали Маркиз, ему было одиннадцать лет, и он орал так, что соседка с пятого этажа выглянула на площадку.
- Вадик, неси чемоданы! Галя, поставь банки в холодильник, там огурцы и аджика.
Галина стояла в прихожей и смотрела, как свекровь заполняет пространство. Ботинки у двери сдвинуты к стене. Пакет на тумбочке. Пальто на вешалке рядом с её, Галининой, курткой.
Вадим носил чемоданы. Он улыбался. Он вообще редко улыбался, а тут прямо светился, и Галина подумала, что такое выражение она видела у него в последний раз, когда он покупал машину.
- Мам, вот комната. Я там полки повесил.
Он повесил полки. Вчера вечером, пока Галина мыла посуду. Она слышала дрель, но не пошла смотреть.
Зоя Павловна зашла в комнату Дашки, огляделась и сказала:
- Обои надо переклеить. Эти в цветочек, как в детском саду.
Плюшевого кота на полке уже не было. Вадим убрал его утром.
Галина почувствовала, как что-то сдвинулось. Не в груди. Глубже. Там, где хранятся вещи, которые ты терпишь годами и думаешь, что привыкла.
Первый ужин вчетвером: Галина, Вадим, Зоя Павловна и Маркиз, который сидел на стуле и смотрел на всех жёлтыми глазами.
Галина приготовила курицу с картошкой. Просто, быстро, Вадим любит.
- Картошку лучше варить целиком, а не резать, так она не разваливается, – сказала Зоя Павловна, ещё не попробовав.
Галина взяла вилку.
- Мам, всё вкусно, – сказал Вадим.
- Я не говорю, что невкусно. Я говорю, что можно лучше.
Можно лучше. Эта фраза висела в воздухе, как запах подгоревшего масла: не смертельно, но дышать неприятно.
- Спасибо, Зоя Павловна. Учту.
Галина произнесла это ровно. Без раздражения. Без улыбки. Так отвечают на замечание начальника, с которым нет смысла спорить.
После ужина Зоя Павловна вымыла свою тарелку отдельно, протёрла стол и сказала:
- Губка старая, надо новую.
Губка была куплена в понедельник.
На второй день Зоя Павловна переставила специи. Галина хранила их на полке над плитой, в стеклянных банках с наклейками. Свекровь перенесла всё в шкаф.
- Специи от пара портятся. Нельзя над плитой.
Галина молча достала банку с орегано из шкафа и поставила обратно на полку.
Через час банка снова стояла в шкафу.
Вадим пришёл с работы, поужинал маминым борщом и сказал:
- Вкусно, мам.
Он не сказал «вкусно» Галининой еде ни разу за последнюю неделю. Она считала. Не специально, просто заметила.
После ужина она мыла посуду. Зоя Павловна встала рядом.
- Ты слишком много моющего льёшь. Хватит капли.
- Мне удобно так.
- Удобно и правильно это разные вещи.
Вода текла. Галина смотрела на свои руки в пене. Ногти без лака, обручальное кольцо чуть великовато, потому что она похудела за последний год. Кольцо иногда соскальзывало, когда она мыла посуду, и приходилось ловить его на краю раковины.
Она закрыла кран.
- Зоя Павловна, я двенадцать лет мою посуду в этом доме. Пожалуйста, дайте мне делать это так, как я привыкла.
Свекровь посмотрела на неё. Секунду, две. И сказала тихо:
- Я просто помочь хотела.
А потом вышла из кухни, и тапочки шаркали по коридору, и Маркиз побежал за ней, цокая когтями по ламинату.
Галина стояла над раковиной. Вода с рук капала в мойку. Каждая капля отдельно.
На четвёртый день Зоя Павловна разобрала шкаф в коридоре.
Галина пришла с работы и увидела на диване стопку вещей: старые Дашкины кроссовки, зимний шарф, который она носила пять лет, рукавицы с дыркой на большом пальце.
- Это выбросить. Зачем хранить рваное.
- Это мои вещи, Зоя Павловна.
- Ну а что, святые они, что ли? Шарф драный, рукавицы дырявые. Срам один.
Вадим сидел на кухне и пил чай. Галина зашла к нему.
- Твоя мать разбирает мои вещи.
- Она наводит порядок. Что тут плохого?
- Плохого то, что она не спросила.
- Галь. Мать старается. Ей тоже непросто.
Непросто. Галина села напротив, сложила руки на столе. Посмотрела на мужа. Он был в старой серой футболке с надписью, которую уже не прочитать, подбородок с двухдневной щетиной, глаза усталые. Вадим работал логистом, и после работы хотел тишины. Любой ценой.
- Мне тоже непросто, Вадим.
- Я знаю. Но потерпи. Она привыкнет. Вы обе привыкнете.
Потерпи. Привыкнете. Как будто это временная стройка за окном, а не человек, который решает, где стоять специям и что выбросить из шкафа.
Она встала и вышла.
В пятницу, ровно через неделю после переезда Зои Павловны, Галина позвонила маме.
- Мам, я приеду завтра.
- Одна?
- Одна.
Пауза. Мама молчала три секунды. Для мамы три секунды молчания значили больше, чем полчаса разговора.
- Пирог с вишней или с яблоками?
- С вишней.
- Жду, Галочка.
Галина нажала отбой и положила телефон экраном вниз. За стеной Зоя Павловна смотрела телевизор. Громко. Она плохо слышала на левое ухо, поэтому звук стоял на двадцати двух делениях из тридцати. Каждый вечер, с восьми до половины одиннадцатого.
Вадим к этому привык. Он вырос с этим звуком. А Галина не могла читать, не могла думать, не могла лечь спать раньше половины одиннадцатого, потому что через стену бубнил ведущий программы про ремонт и Зоя Павловна комментировала каждый кадр.
- Обои клеить надо от окна, дурак! – раздалось из-за стены.
Галина закрыла глаза.
Чемодан она собрала в субботу утром. За сорок минут. Не потому что торопилась, а потому что знала, что брать: джинсы, три свитера, бельё, зарядку, паспорт, крем для рук, который пах лавандой и который ей подарила Дашка на Восьмое марта.
Вадим спал. Зоя Павловна пила чай на кухне. Маркиз сидел у её ног.
Галина вышла в коридор с чемоданом. Колёсики тихо проехали по ламинату.
- Ты куда? – Зоя Павловна стояла в дверях кухни с кружкой в руке.
- К маме.
- На сколько?
- Не знаю.
Свекровь смотрела на чемодан. На куртку, которую Галина уже надела. На ключи в руке.
- Вадим знает?
- Узнает.
Галина открыла дверь. На площадке пахло чьим-то завтраком: яичница, лук, подгоревший хлеб. Обычное утро. Обычный подъезд. Она зашла в лифт, нажала кнопку первого этажа и увидела своё отражение в зеркале: бледная, без макияжа, волосы собраны кое-как. Тридцать восемь лет. Тёмные круги под глазами, которых не было ещё месяц назад.
Двери закрылись.
В электричке она сидела у окна. Апрель, но деревья за стеклом ещё голые, только кое-где пробивалась зелень, робкая, неуверенная. Попутчица через проход ела бутерброд с колбасой и читала книгу в мягкой обложке. Колбаса пахла чесноком.
Телефон зазвонил на тридцать второй минуте пути.
- Ты где?
Вадим. Голос хриплый, утренний.
- В электричке. Еду к маме.
- Что значит «еду к маме»? Ты серьёзно?
- Серьёзно.
Молчание. Она слышала, как он дышит. И как на фоне Зоя Павловна говорит: «Что случилось? Вадик, что она сказала?»
- Галь, это глупость какая-то. Ну поссорились, бывает. Возвращайся.
- Мы не ссорились, Вадим. Ты принял решение без меня. Я приняла своё.
- Какое решение? Ты о чём?
- О том, что я не хочу жить в квартире, где мне указывают, как мыть посуду, какие вещи хранить и где стоять специям. И где мой муж не видит в этом проблемы.
Опять это слово. Проблема. Но на этот раз она произнесла его сама.
- Мать просто адаптируется. Дай ей время.
- Ей ты даёшь время. Мне ты говоришь «потерпи».
Пауза. За окном мелькнул переезд, красные полосатые столбы.
- Я не могу выгнать мать, Галь.
- Я не прошу тебя выгонять мать.
- А что ты просишь?
- Чтобы ты спросил. Один раз. Хотя бы один раз спросил, что я думаю. Что я чувствую. Хочу ли я. Готова ли.
Тишина. Только стук колёс и далёкий шёпот попутчицы, которая что-то говорила по телефону.
- Ладно. Приезжай к маме, остынь. Потом поговорим.
Остынь. Как будто она кипела. Как будто проблема была в её температуре, а не в том, что он двенадцать лет принимал решения и ставил её перед фактом.
- Поговорим, – сказала она и нажала отбой.
Мама открыла дверь до звонка. Стояла в фартуке, руки в муке, на щеке пятно от вишнёвого сока. Маленькая, сто пятьдесят пять сантиметров, седые волосы до плеч, очки на цепочке.
- Галочка.
- Мам.
Она обняла маму и простояла так, уткнувшись носом в плечо, минуту. Может, две. Мама пахла ванилином и чем-то тёплым, сладким, знакомым с детства.
Бисквит появился из кухни, рыжий, толстый, с надорванным ухом. Потёрся о ноги и ушёл обратно.
- Разувайся. Пирог через двадцать минут.
Мама не спросила ничего. Забрала куртку, повесила на крючок, поставила чемодан в угол. Показала комнату: кровать заправлена, на тумбочке стакан воды и книга, которую Галина начала читать в прошлый приезд и не дочитала.
Книга лежала закладкой на сто двенадцатой странице. Мама помнила.
Первый день у мамы прошёл в тишине. Не в тяжёлой тишине, а в той, которая лечит. Галина сидела на кухне, смотрела, как мама лепит вареники, и молчала. Бисквит спал на стуле. За окном дети играли во дворе, кто-то кричал «Серёжка, домой!», и крик этот был такой привычный, такой из детства, что у Галины защипало в носу.
- Мам, я не знаю, правильно ли я сделала.
Мама посыпала доску мукой.
- А ты чувствуешь, что неправильно?
- Нет. Но мне говорят, что я усложняю.
- Кто говорит?
- Вадим.
Мама промолчала. Взяла стакан, вырезала кружок из теста. Положила начинку. Залепила край, аккуратно, палец к пальцу.
- Знаешь, Галь, твой отец тоже так говорил. «Не усложняй, Люда». А я двадцать шесть лет не усложняла, а потом поняла, что усложняла я только одно: свою тишину.
Она не объяснила, что это значит. Но Галина поняла.
Вадим позвонил вечером.
- Мать спрашивает, когда ты вернёшься.
- Мать спрашивает или ты?
Пауза.
- Я.
- Я не знаю, Вадим.
- Что мне сделать?
Этот вопрос он задавал впервые за двенадцать лет. Галина даже остановилась посреди коридора, с полотенцем в руке, босая, на холодном линолеуме.
- Я хочу, чтобы мы поговорили. Не по телефону. И не при твоей маме.
- Хорошо. Когда?
- Приезжай в среду. Сюда.
- В Калугу?
- В Калугу.
Он помолчал. Галина слышала, как за его спиной бормочет телевизор. Двадцать два деления из тридцати.
- Ладно. Приеду.
Три дня до среды тянулись медленно и быстро одновременно. Галина помогала маме на огороде: подвязывали малину, чистили грядки, таскали старые доски к забору. Руки гудели от непривычной работы, под ногтями чернела земля, но в этой усталости было что-то честное. Тело делало простое дело, и голове не нужно было думать.
Вечерами она сидела на балконе. Калужский двор жил своей жизнью: бабушки на лавочке, голуби у мусорки, чей-то мопед, привязанный к фонарю. Бисквит лежал у ног и мурчал, и вибрация отдавалась в щиколотку через тапок.
Дашка позвонила во вторник.
- Мам, что случилось? Папа какой-то странный.
- Мы разбираемся.
- Бабушка Зоя правда у вас живёт?
- Правда.
- Мам.
- Что?
- Ты нормально?
Галина улыбнулась. Дашка спрашивала так же, как бабушка: коротко и по делу.
- Я нормально, Даш. Правда.
- Ладно. Только не молчи, хорошо? Я тоже могу слушать.
Трубка отключилась, а Галина ещё долго сидела с телефоном в руке и думала о том, когда дочь успела стать взрослой. Как будто отвернулась на секунду, а ребёнок уже говорит «я тоже могу слушать».
Среда. Два часа дня. Вадим приехал на машине, три часа дороги. Галина видела из окна, как он паркуется во дворе, как выходит, как стоит секунду у машины, засунув руки в карманы и глядя на подъезд.
Он был в той же серой футболке. Или в другой такой же, у него их было четыре штуки.
Мама открыла дверь, кивнула, сказала:
- Суп на плите. Я к Тамаре Ивановне, вернусь к семи.
И ушла. Бисквит ушёл с ней.
Они остались вдвоём на кухне. Маленькая кухня, шесть квадратов, клеёнка на столе с рисунком в виде подсолнухов. Вадим сел, и стул скрипнул.
- Галь.
- Вадим.
Молчание. Она налила ему чай. Он обхватил кружку двумя руками, хотя чай был горячий.
- Я не понимаю, зачем надо было уезжать.
- Потому что ты не слышишь меня в нашей квартире. Может, услышишь тут.
Он поднял глаза. Карие, с жёлтыми точками у зрачка. Она когда-то любила эти точки. Рассматривала их утром, когда он ещё спал.
- Я слышу тебя.
- Нет. Ты слышишь слова и переводишь их на свой язык. Я говорю «мне тяжело», ты слышишь «она капризничает». Я говорю «давай обсудим», ты слышишь «она опять усложняет».
Он молчал. Пальцы на кружке побелели.
- Когда ты решил, что мать переедет, ты мог позвонить мне с работы. Мог вечером сказать: «Галь, мать просится, давай подумаем». Мог спросить. Ты не спросил.
- Она моя мать.
- А я твоя жена.
Тишина. За окном кто-то хлопнул дверью машины.
- И дело не только в матери, Вадим. Дело в полках, которые ты повесил, не сказав мне. В плюшевом коте, которого ты убрал. В том, что ты двенадцать лет решаешь за двоих и называешь это нормой.
Он поставил кружку. Поставил аккуратно, точно в кольцо от предыдущего раза.
- И что ты хочешь?
- Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я не против Зои Павловны. Я против того, как это произошло. Без моего голоса. Без моего согласия. Без мысли о том, что я тоже живу в этой квартире.
Она говорила ровно, и это давалось ей тяжелее, чем крик. Крик был бы легче: выплеснуть и успокоиться. А ровный голос требовал силы, которую она собирала по крупицам все эти дни.
Вадим ушёл гулять. Один, по улице, мимо школы, мимо гаражей, мимо пятиэтажек с голубыми балконами. Галина смотрела из окна, как он шагает: руки в карманах, голова чуть опущена. Он всегда так ходил, когда думал. Медленно, как будто ноги и мысли были связаны.
Он вернулся через час. Сел за стол. Не снял куртку.
- Я звонил матери.
- И?
- Сказал ей, что мне нужно поговорить. Что мы с тобой разбираемся.
- Что она ответила?
- Сказала: «Ну, разбирайтесь. Я не маленькая, если что, обратно перееду.» И обиделась.
Галина кивнула. Она ожидала обиду. Зоя Павловна обижалась профессионально: молча, тяжело, неделями.
- Вадим. Я не хочу, чтобы твоя мать жила одна, если ей правда плохо. Но переезд к нам, в таком формате, без правил, без границ, это не помощь. Это замена одного дома на другой. Только теперь двум женщинам плохо вместо одной.
- А что тогда?
- Можно нанять ей помощницу. Можно чаще ездить. Можно найти квартиру рядом с нами, чтобы она была близко, но в своём пространстве. Варианты есть, если их искать.
Он смотрел на клеёнку с подсолнухами. Один подсолнух был со стёртым лепестком: мама ставила горячую кастрюлю.
- Я не думал об этом.
- Я знаю.
- Почему ты сразу не сказала?
- Я сказала «ты не спросил меня». Это было «сразу».
Он потёр лицо руками. Щетина шуршала под ладонями.
- Мне казалось, что это и так понятно. Что мать, ну, мать есть мать. Что ты поймёшь.
- Я понимаю. Мать есть мать. Но и жена есть жена, Вадим. И если ты ставишь меня перед фактом каждый раз, то в какой-то момент я перестаю быть женой. Я становлюсь мебелью. Которую можно двигать.
Он остался до утра. Мама постелила ему в зале, на диване с пружиной, которая торчала в правом углу. Вадим её нашёл минут через десять, судя по скрипу и приглушённому «чёрт».
Утром они завтракали вчетвером: мама, Галина, Вадим и Бисквит на своём стуле. Мама пекла блины. Вадим ел молча. Между вторым и третьим блином он сказал:
- Людмила Сергеевна, у вас тут хорошо.
- Да ну, – мама махнула рукой. – Обои старые, кран течёт, подъезд страшный. Но мне хватает.
Она сказала это легко, но Галина услышала: мне хватает. Хватает шести квадратов кухни, и кота, и фиалок, и свободы ставить специи там, где хочется.
- Мам, – Галина повернулась. – Тебе правда хватает?
- А чего не хватать? Я тут хозяйка. Это дорогого стоит.
Вадим отложил вилку. Посмотрел на тёщу. На жену. На кота. Сказал:
- Я понял.
Два слова. Но Галина видела, как дрогнули его пальцы на краю стола. Он действительно понял. Не потому что она объяснила. А потому что увидел: маленькая квартира, старые обои, текущий кран. И женщина, которая чувствует себя хозяйкой.
Они уехали вместе. В машине молчали первые сорок минут. Потом Вадим включил радио, попал на песню, которую они оба ненавидели ещё с чьей-то свадьбы, и одновременно потянулись переключить.
Пальцы столкнулись на кнопке. Галина убрала руку.
- Переключай.
- Нет, ты.
Она переключила. Нашла что-то инструментальное, спокойное.
- Я позвоню маме сегодня, – сказал он через минуту. – Расскажу про варианты. С квартирой рядом. Если найдём.
- Хорошо.
- Она обидится.
- Обидится.
- Сильно обидится.
- Сильно.
Он вздохнул. За окном тянулись поля, серо-зелёные, ещё не проснувшиеся до конца.
- Галь.
- Что?
- Прости, что не спросил.
Она не ответила сразу. Смотрела на дорогу, на полосу разметки, на встречные машины.
- Спрашивай теперь.
- Буду.
Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Пахло бензином, мамиными блинами, которые лежали в контейнере на заднем сиденье, и чем-то апрельским, свежим, необъяснимым.
Зоя Павловна обиделась. На две недели. Не звонила, не писала, не отвечала на сообщения. Вадим ездил к ней по субботам, привозил продукты и молча выслушивал про неблагодарность. Возвращался хмурый.
Галина не спрашивала подробностей. Он сам рассказывал. По чуть-чуть, за ужином, между первым и вторым.
- Мать сказала, что я выбрал жену, а не её.
- А ты?
- Сказал, что не выбирал. Что ищу квартиру.
- Как она?
- Молча доела суп и включила телевизор.
Они нашли однокомнатную через два дома. Второй этаж, без лифта, зато с большой кухней и видом на сквер. Зоя Павловна ходила смотреть. Сказала: «Обои ужасные». Но по тому, как она потрогала подоконник и посмотрела из окна на сквер, Галина поняла: подойдёт.
Маркиз обнюхал все углы и лёг на подоконнике. Солнце грело ему спину.
Переезд занял день. Вадим носил коробки, Галина развешивала шторы, Зоя Павловна командовала. Всё было как всегда, только теперь между «командовать» и «уйти к себе» была дверь, лестница и двор.
Вечером Вадим пришёл домой. Сел за стол. Галина поставила ужин.
- Специи на месте, – сказал он.
На полке. Над плитой. В стеклянных банках с наклейками.
Она улыбнулась. Он тоже. Не широко, одними уголками рта.
Через месяц Зоя Павловна позвонила сама.
- Галя, у меня аджика осталась. Заберёшь?
Это было не приглашение на ужин и не просьба о помощи. Это было: «Мир».
- Заберу, Зоя Павловна. Завтра после работы.
- Заодно покажу, как картошку варить правильно.
Галина засмеялась. Негромко, в ладонь.
- Покажите.
Вечером она стояла на кухне и резала огурец. Нож шёл ровно, тонкие кружки ложились на доску один за другим. За стеной не бормотал телевизор. Маркиз не цокал когтями по ламинату. Плюшевый кот вернулся на полку в Дашкиной комнате.
Вадим зашёл, обнял со спины. Она не отодвинулась.
- Галь.
- Что?
- Можно я позову мать на воскресенье? На обед.
Она положила нож на доску. Параллельно краю. Но не потому что внутри тряслось. А просто так. По привычке.
- Можно.
Нож лежал ровно. Кружки огурца на доске, один за другим, тонкие и аккуратные. За окном апрель переходил в май, и кто-то во дворе смеялся. Громко, легко, как смеются люди, которым хватает.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: